Глава 20. Подсвечник и правосудие

Я смотрела на этих троих — вжавшего голову в плечи Оскара, побелевшую, но стоящую рядом со мной Лилли и Тобиаса, который заслонял меня собой, хотя сам едва доставал Кассиану до плеча, — и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и очень опасное.

— Ах вы щенки! — Кассиан опомнился первым. Его рука, занесенная для удара, дернулась, но он все же опустил ее. — Это что за представление? А ну марш в свои комнаты!

— Не пойдем, — Тобиас говорил тихо, но твердо. — Ты ее не тронешь.

— Я твой отец! — рявкнул Кассиан. — Ты не смеешь мне перечить!

— Ты мне не отец, — Тобиас даже не повысил голос. — Ты… ты даже не мужчина!  Мужчина не дерется с женщинами. Ты никто!

Кассиан побагровел. Он шагнул к Тобиасу, схватил его за плечо, рванул на себя. Я дернулась вперед, но мальчик вывернулся сам — ловко, по-кошачьи, и отскочил, оказавшись рядом с сестрой и братом.

— Убери от меня руки! — крикнул он. А потом добавил, видимо, для собственного успокоения: — Я тебя не боюсь.

— Не боишься? — Кассиан расхохотался, но смех вышел злым, надтреснутым. — А зря. Вы все должны меня бояться. Я вас кормил, одевал, я дал вам крышу над головой! А вы? Вы с этой... этой... падшей женщиной сговорились — он ткнул в меня пальцем, — против отца? Щенки!

— Ты нас не кормил, — вдруг подала голос Лилли. Тихо, почти шепотом, но в наступившей тишине ее услышали все. — Ты уехал, а мы голодали. Лора нас кормила. Лора нам праздник сделала, и одевала нас она.

У нее задрожал подбородок, но она не заплакала. Только сжала мою руку крепче.

Кассиан смотрел на них, и я видела, как в его глазах что-то меняется. Злость уступала место чему-то другому — холодному, расчетливому. Он оглядел нас всех — троих детей, сбившихся в кучу, меня за их спинами, и вдруг усмехнулся.

— Какая трогательная сцена, — процедил он. — Прямо семья, да? Только вот по закону вы — мои. Все трое. А ты, — он перевел взгляд на меня, — даже не имеешь права голоса. Ты им никто. Развод подписан, ты сама это сделала. Так что собирайте манатки, детишки. Мы едем в столицу. Я так сказал, и вы должны мне подчиняться!

— Нет, — сказала я.

Он проигнорировал. Шагнул к детям, схватил Оскара за руку. Мальчик испуганно вскрикнул, попытался вырваться, но Кассиан держал крепко.

— Пусти! — Тобиас бросился к нему, повис на руке, пытаясь отцепить его пальцы от брата. — Пусти, гад!

— Ах ты... — Кассиан отшвырнул его. Тобиас ударился спиной о книжный шкаф, охнул и сполз на пол.

Лилли закричала. Оскар заплакал в голос, дергаясь в руках у Кассиана. А я... я смотрела на все это и чувствовала, как в голове становится пусто и звонко, а в душе закипает целый вулкан гнева.

— Отпусти ребенка, — сказала я, шагнув вперед.

Кассиан обернулся, и я увидела, как его рука нырнула за пазуху. А когда вынырнула — в ней блеснул металл.

Пистолет! Небольшой, изящный, явно дорогой — и направленный прямо на меня. Я лихорадочно соображала, может ли Кассиан и правда кого-то убить. Но, как назло, в затуманенных воспоминаниях Лоры этой информации не было. Да, он был слизняком, мелочным и себялюбивым, но никогда не знаешь, на что способны такие шакалы, пока не станет слишком поздно.

— А ну назад, — прошипел он. — Все назад, иначе пристрелю как собаку!

Лилли взвизгнула и зажала рот ладошками. Оскар замер, перестав вырываться. Даже Тобиас, поднимавшийся с пола, застыл на месте.

А я смотрела в черное дуло и думала только об одном: только бы дети не пострадали. Остальное — потом.

— Кассиан, опомнись, — сказала я как можно спокойнее. — Ты хочешь стать убийцей? При детях?

— Заткнись! — рявкнул он. Рука с пистолетом дрожала, но ствол по-прежнему смотрел мне в грудь. — Это ты во всем виновата! Ты! Если бы ты вела себя как положено, ничего бы не было! А теперь стой и смотри, как я заберу то, что принадлежит мне по праву!

Он дернул Оскара к себе, но мальчик, воспользовавшись тем, что хватка ослабла, вывернулся и кубарем покатился к Тобиасу. Кассиан выругался, но даже не попытался его поймать — держать прицел был важнее.

— Тобиас, — сказала я, не сводя глаз с Кассиана. — Уведи их в детскую. Быстро.

— Лора...

— Я сказала — быстро!

Тобиас рванул к двери, таща за собой Лилли. Оскар уже почти переступил порог, когда Кассиан рявкнул:

— Стоять!

Пистолет в его руке дернулся, и дуло теперь смотрело не на меня — на детей. Тобиас замер, загораживая собой сестру и брата. Лилли всхлипнула и зажала рот ладошкой.

— Никто никуда не пойдет, — Кассиан усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у меня кровь застыла в жилах. — Раз уж вы такие смелые, такие дружные — стойте и смотрите. Слушайте. Чтобы потом не говорили, что папочка их не предупреждал.

— Кассиан, — сказала я как можно спокойнее, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Опомнись. Они же дети.

— Дети? — он рассмеялся, и смех вышел злым, каким-то даже радостным. — Эти? Эти маленькие жалкие ничтожества? Да они мне всю жизнь испортили! С первого дня, как Элеонора притащила этого, — он ткнул пистолетом в Тобиаса, — я уже знал, что ничего хорошего не выйдет. Вечно требующий к себе внимания, вечно вертится под ногами. А потом эти двое, — пистолет качнулся в сторону Лилли и Оскара, — довершили дело. Элеонора только ими и занималась, на меня ей было плевать. Корми, одевай, лечи, а благодарность? Где она?

Лилли заплакала — тихо, почти беззвучно, слезы просто текли по щекам. Тобиас стоял бледный, с каменным лицом, но я видела, как дрожат его руки.

— Замолчи, — выдохнула я. — Замолчи сейчас же!

— Нет уж, пусть знают, — Кассиан сделал шаг вперед, и пистолет снова уперся мне в грудь. — Пусть знают, сколько я из-за них вытерпел. Сколько денег на них ухлопал. А теперь этот выкормыш Уэста, — он кивнул на Тобиаса, — смеет говорить, что я им не отец? Да я бы их еще тогда, после смерти Элеоноры, в приют сдал, если б не репутация! Пришлось терпеть, изображать заботливого папашу. А они, — он сплюнул на пол, — даже спасибо не сказали.

Оскар всхлипнул и спрятал лицо в юбку Лилли. Та обняла его одной рукой, не сводя с Кассиана расширенных от ужаса глаз.

— Единственная их польза, — продолжил Кассиан, и в голосе его зазвучали деловые нотки, — в том, что за них можно получить хорошие деньги. Дядюшка Уэст, я слышал, раскошелиться готов. И я с него столько сдеру, что мало не покажется. За каждый год, что я этих щенков кормил, за каждую царапину, за каждую драную рубашку. Пусть радуется, что я вообще согласен их отдать.

— Ты... — Тобиас шагнул вперед, сжав кулаки. — Ты...

— Что? — Кассиан оскалился. — Правда глаза режет? Думал, я вас люблю? Да вы мне всю жизнь испортили, выродки. Ты, — он ткнул пистолетом в Тобиаса, — вечно с этими своими зеркалами, люди от поместья уже шарахались, думали тут призраки живут. Да еще и мнение свое по любому поводу! Мелок еще больно свое суждение иметь. Ты, — пистолет качнулся к Лилли, — ревела по любому поводу, сырость в доме разводила. Чертова ведьма! И этот, — он посмотрел на Оскара, — с пустотой вечно разговаривает, как последний дурачок. Ничего! В военном интернате такую дурь мигом вытравливают! И это я должен был называть своими детьми? Стыд один.

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове становится пусто и звонко. Как тогда, в Москве, когда рушилась конструкция и оставались только секунды, чтобы принять решение.

На столе у стены стоял массивный подсвечник. Тяжелый, бронзовый, с острыми краями. Я не думала — рука сама метнулась и схватила его.

Кассиан даже не заметил. Он продолжал вещать, упиваясь своей властью:

— Так что запомните, щенки: вы для меня — ничто! Обуза, которую я с радостью сброшу. И если ваш драгоценный дядюшка заплатит достаточно, я вас даже вспоминать не буду. Живите где хотите, хоть в болоте с вашими феями. Мне плевать!

Он махнул пистолетом, чтобы нацелить ствол мне в лицо — для острастки, для последнего унижения. И это была его ошибка.

Потому что, когда он повернулся, я уже занесла подсвечник.

Удар пришелся по запястью — со всей силы, наотмашь. Хрустнуло так, что, наверное, было слышно в коридоре. Кассиан взвыл, пистолет вылетел из разжавшихся пальцев и с грохотом покатился под шкаф.

— Ах ты тварь! — заорал он, хватаясь за разбитую руку. — Ты сломала мне руку!

— Жалкое ничтожество, — сказала я. Голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Это ты жалкое ничтожество. А они — лучше тебя в сто раз. И куда сильнее уже сейчас. Потому что они умеют любить. А ты — только ненавидеть и считать деньги.

Кассиан попятился, прижимая к груди поврежденную руку. В его глазах метались бешенство и страх.

— Вы все за это заплатите, — прошипел он. — Я найму адвокатов. Я докажу, что ты...

Дверь распахнулась. Лилли вскрикнула, и дети отпрянули ко мне, не ожидая ничего хорошего. В кабинете стало тесно — потому что на пороге стояли трое: Даниэль, капитан городской стражи, которого я пару раз видела в городе, и незнакомый человек в строгом черном костюме с тяжелой сумкой.

— Добрый вечер, — сказал Даниэль. Голос у него был спокойный, но я видела, как побелели костяшки сжатых кулаков, и растрепались волосы от бега. — Мы, кажется, вовремя.

Кассиан замер. Его лицо вытянулось, потом перекосилось.

— Уэст! — выдохнул он. — Ты...

— Я, — кивнул Даниэль. — И не один. Капитан Блэквуд, будьте добры.

Капитан шагнул вперед, окинул взглядом комнату — меня с подсвечником, детей, сбившихся в кучу, Кассиана с разбитой рукой, пистолет под шкафом.

— Весело у вас тут, — констатировал он. — Господин Хейвен, я думаю, вы понимаете, что ситуация для вас весьма неприятная.

— Это она! — Кассиан ткнул в меня пальцем здоровой руки. — Она на меня напала! Она шлюха! Прелюбодействовала вот с ним! И документы подписала о разводе. Дети мои, они все видели!

— Видели, — неожиданно подал голос Тобиас. Он говорил тихо, но твердо, глядя прямо на капитана. — Мы видели, как он угрожал нашей маме пистолетом. Как целился в нее. Как говорил, что мы ему не нужны, что мы — обуза, и единственная наша польза — что за нас можно получить деньги. Мы все слышали.

Капитан перевел взгляд на Лилли. Девочка шмыгнула носом, но кивнула, прижимая к себе Оскара.

— Он правду говорит, — прошептала она. — Кассиан... то есть он... он сказал, что мы ему всю жизнь испортили. И что он нас в приют хотел сдать.

Кассиан побелел.

— Они врут! — заорал он. — Они сговорились! Эта... эта стерва их настроила! Детей нельзя оставлять с распутными девицами! Вот! Вот документы!

Он выхватил из-за пазухи подписанное мной соглашение о разводе.

— Позвольте? — протянул руку капитан, и мое сердце упало.

Кассиан протянул ему бумаги, и тот принялся их просматривать.

— Господин Хейвен, — вмешался человек в черном, доставая из сумки бумаги. — Мое имя Корнелиус Вудворт, я нотариус. И у меня есть документы, которые, полагаю, вас заинтересуют. Например, ваше собственное заявление, сделанное неделю назад в столице. — Он надел очки и прочитал: — «Эти дети — обуза, лишнее приложение к покойной жене. Единственная их польза в том, что за них можно получить щедрый выкуп. И уж я сделаю все, чтобы содрать с их драгоценного дядюшки как можно больше денег». Это ваши слова?

Кассиан открыл рот и закрыл.

— Кроме того, — продолжил нотариус, — у нас есть показания слуг в гостинице, подтверждающие эти слова. А также показания господина Гринвуда и других торговцев о том, что вы оставили семью без средств на полгода.

— И, — Даниэль сделал шаг вперед, — у нас есть свидетельства, касающиеся смерти моей сестры, Элеоноры Хейвен. Дело будет пересмотрено. Более того, — он забрал из рук капитана, который легко их уступил, документы о нашем разводе, — Это не вы, а леди Хейвен должна требовать развода со столь порочным мужчиной.

— Она подписала!.. — вскинулся Кассиан.

— Что именно? — осведомился Даниэль, глядя в глаза Кассиана, и медленно разрывая наш договор. — Я первый буду счастлив, если она избавится от такого мужа, как вы. Но не очернив себя в глазах общественности. Муж-преступник — достаточно веская причина развестись, очистив свое доброе имя от такого родства.

Кассиан осел на стул. Он смотрел в одну точку перед собой, и я видела, как рушится его мир.

— За попытку убийства, нападение на женщину, угрозы в адрес детей, — капитан шагнул к нему, — вы арестованы, господин Хейвен.

Тот рванулся, попытался вскочить, но капитан уже держал его за плечо. Вырываться из его железной хватки было бесполезно.

— Вы пожалеете! — заорал Кассиан, когда его тащили к двери. — Все пожалеете! Уэст! Лора! Вы еще приползете ко мне!

— Вряд ли, — сказал Даниэль.

Дверь захлопнулась. Послышались шаги по скрипучей деревянной лестнице. А через некоторое время стук копыт за окном стих вдалеке.

В кабинете повисла тишина. Я все еще сжимала подсвечник, и только сейчас заметила, как сильно дрожат руки. Опустила его на стол — тяжело, с глухим стуком.

— Лора, — Лилли подбежала ко мне, обхватила за талию. — Лора, он правда ушел? Навсегда?

— Правда, малыш. Навсегда.

Оскар подошел следом, молча прижался к моей ноге. Тобиас стоял чуть поодаль, сжимая и разжимая кулаки, и я видела, как он борется со слезами.

— Идите сюда, — сказала я, раскрывая руки. — Все идите.

Они прижались ко мне — все трое, и я чувствовала, как дрожат их плечи, как они пытаются сдержаться и не могут.

Даниэль подошел, положил руку мне на плечо. Я подняла глаза — он смотрел на нас, и в его взгляде было что-то такое, от чего внутри разлилось тепло.

— Вы молодцы, — сказал он тихо. — Все. Особенно ты, Тобиас. То, что ты сказал капитану... это было очень храбро.

Тобиас всхлипнул, уткнулся лицом мне в плечо и затрясся. Я гладила его по голове и молчала. Слова были не нужны.

Нотариус деликатно кашлянул у двери.

— Я, пожалуй, пойду, господин Уэст. Если понадоблюсь — я в «Королевском дубе».

— Спасибо, Корнелиус. Нам с леди Хейвен понадобится ваша помощь в организации судебного дела о разводе.

Юрист кивнул, показывая свою полную готовность заняться этим, и вышел.

Дверь закрылась. Мы остались одни — я, трое детей и Даниэль. И впервые за долгое время в этом доме стало по-настоящему тихо и спокойно.