Глава 7. Лицо на обоях

Следом за Лилли я рванула, как оказалось, в соседнюю комнату. Оскар стоял у комода, пытаясь собрать вывалившиеся вещи в выпавший из комода ящик. Слава богу, он был цел.

Комната Оскара была еще меньше, чем у сестры, и в ней пахло землей и травами. В углу лежала маленькая подушечка, на столике — коллекция шишек, перьев и странных кореньев.

— Ты не ушибся? — подлетела к брату Лилли.

— Не-е, мы с феей немножечко поиграли, и случайно уронили ящик.

«Типично, — хмыкнула я про себя, — винить во всем фей, домовых, правительство». Но девочка, похоже, восприняла отговорки Оскара серьезно:

— Скажи ей, чтобы не шалила, — строго заявила она.

В ответ мальчик кивнул и снова сунул в рот палец. Гадость какая! Надо будет его от этого отучить.

Когда я подняла ящик, а Лилли по-хозяйски оттеснила брата и сама собрала его застиранные вещи, он тихонько устроился на кое-как заправленной кровати, наблюдая за нами. Но я решила, что так не пойдет:

— Оскар, твоя очередь. Нужно убрать все эти... сокровища, — я указала на коллекцию предметов на столике, — в коробку, чтобы можно было вытереть пыль.

— Но фея сказала, что они должны лежать на солнце, — серьезно возразил он.

— Фея, может, и права, но на столе солнца мало, там в основном тень и пыль. Соберем их в ящик и поставим на подоконник. Договорились?

Он подумал и кивнул. 

Когда осталось доделать только мелкие вещи, я оставила детей доделывать уборку, а сама пошла на кухню, откуда было видно сарай. Редкие неуверенные тюканья во дворе были слышны и до этого, но стоило проверить, цел ли Тобиас. Миссис Поттс сидела в своем кресле и вязала что-то бесформенное, периодически бормоча под нос.

— Миссис Поттс, как ваши дела?

— А? — она подняла на меня мутный взгляд.

— Как! Ваши! Дела?!

— Да все тлен, милочка, тлен и запустение. Дом сгинет, мы все сгинем. Проклятие, говорю я вам.

Господи, что она до сих пор тут делает? Почему Кассиан не выгнал бесполезную прислугу? Или муженек Лоры не всю совесть еще растерял?

— Проклятие или нет, а обед кто-то должен готовить. Не поможете очистить эти овощи? — я показала на лук, найденный мной в зарослях бузины и странный корнеплод, врученный мне Оскаром.

— Ась? Морепа? — она подслеповато сощурилась на овощи на столе. — Пир горой! Ты, девица, видать, из ума выжила, раз собираешься готовить духов фрукт.

— В смысле?

— Ась?!

Я глубоко вдохнула и выдохнула.

— В КАКОМ! СМЫСЛЕ?!

— Ничего не понимаю, что ты там бормочешь. И где взяла-то! Они только на ведьминых грядках в чащобе растут.

— ЭТО СЪЕДОБНО?!

— Да вкусно даже, — хихикнула старушка. — Только потом жди беды от фей. Придут и напакостят. Вот, помню, была у нас в деревне такая Мери Монс. Все хвалилась, что ничего не боится. Пошла в лес, принесла полную корзину морепы, да и наварила на всю семью. А потом у них вся хата погорела. Знамо дело — то духовы проделки.

«Конечно-конечно! — саркастично подумала я. — Так же, как с вывалившимся ящиком комода. Удобно — свалил все на духов или фейри, и можно ничего не делать».

Но вслух ничего не сказала. Во-первых, опять не услышит, а, во-вторых, надо было делать дело, а не препираться. Поэтому я всучила ей безвредный, по ее мнению, лук, а сама тихонько почистила и нарезала эту странную морепу. Суп с морковью, а походила морепа именно на морковь, только более круглую и объемную, и луком всяко лучше, чем просто с луком.

А из-за сарая все доносились нестройные удары. Справившись с овощами, я прильнула к окну. Тобиас, красный и потный от натуги, в очередной раз замахнулся на полено. Удар пришелся вскользь, топор застрял в чурбаке. Он яростно дернул его, чуть не упав. Мое сердце забилось чаще. Я уже представляла, как бегу туда с криком «Осторожно!», но вовремя остановила себя. Он должен был справиться сам, или попросить о помощи. Но просить он не станет — гордость не позволит.

Что ж, пусть доказывает себе свою пресловутую мужественность, а я вернусь к готовке. Обжаривая овощи на куске старого сала, я думала о том, что еще предстоит сделать, и невольно вспоминала свои ощущения от усадьбы, которую исследовала в течение дня.

Чем дольше я находилась в этом доме, тем отчетливее ощущала его… настроение. Это было не просто старинное здание в запустении. Оно было как будто больным. Кабинет Кассиана, куда я заглянула второй раз перед уборкой в комнатах, навевал тоску. Воздух там был спертый, несмотря на открытое окно, и в голову сами лезли мрачные мысли о бесполезности любых усилий. Детская, куда я осторожно зашла позже, отдавала тревогой, зудящей, как комариный писк на грани слуха. Даже кухня, несмотря на утреннюю суету, хранила в углах ощущение безнадежного уныния.

И только когда я, стиснув зубы, взяла ведро с водой и тряпку и начала отмывать кухонный стол, счищая многолетние слои грязи, что-то изменилось. Не сразу и не все. Но после того, как я почистила стол и выкинула в окошко гору старого хлама, в кухне стало… светлее. Не только из-за чуть более чистого окна, которое я наскоро протерла. Просто как будто стало легче дышать, хотя такое часто бывает, когда убираешь грязь и пыль. Я улыбнулась, помешивая шкворчащие овощи, и почувствовала странное удовлетворение, будто не просто прибралась в доме, а немного залатала дыру в реальности этого места.

Через полчаса я все-таки не выдержала и собиралась выйти проверить как там Тобиас, тем более что звуков ударов больше не было слышно, но он сам появился на кухне. Весь в щепках, с покрасневшим лицом и прилипшими ко лбу волосами, в сырой насквозь рубахе, но целый. В руках он нес охапку неаккуратных поленьев, разных по размеру и с неровными краями. Но, какими бы они ни были, это были дрова. Парень действительно справился.

— Вот, — бросил он их у порога.

— Спасибо, — сказала я, кивнув. — Сложи у печи и садись отдохни. Позже помоешься и переоденешься. Надеюсь, есть во что?

Он поморщился, но кивнул и сел на табурет в углу, тяжело дыша. В его позе одновременно читались усталость и гордость — он сделал это! Доказал, что он мужчина, и показал всем нам, что он может. Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Пусть думает, что победил, главное, что все конечности на месте. В какой-то момент, наблюдая за ним, я вдруг заметила, что мальчик с удивлением разглядывает свои ладони. Поэтому подошла и протянула руку.

— Дай посмотреть.

— Не надо!

— Тобиас, — сказала я спокойно, но так, чтобы было понятно: спор бесполезен. — Если ты повредишь руку, мне придется тратить последние деньги на врача, и вместо помощника у меня на руках будет больной ребенок. Это неразумно. Покажи.

Он молча показал ладони — они были красными, с парой водяных мозолей. Неприятно и наверняка болезненно, но не критичного. Хотя обработать как-нибудь стоило, иначе он и ложку нормально держать не сможет пару дней. Вот только чем?

— Есть в доме какие-нибудь… лечебные мази?

— Подождет, — буркнул он.

— Ну нет! — травмы я всегда старалась пресечь на корню. — Так не пойдет.

Он отвернулся, и я вдруг поняла, что он… умалчивает, что нет никакой мази. «Он что, скрывает от меня бедственное положение семьи?! А смысл? Хотя… какая разница! Надо разбираться с тем, что есть.»

— Сейчас.

Я нашла относительно чистый лоскут, намочила его холодной водой из ведра и отжала.

— Держи, — протянула я Тобиасу мокрую тряпку. — Приложи к рукам, холод немного поможет. И брось эту героику. Неумение работать топором — не позор. Этому можно научиться, и ты это сегодня доказал. А сидеть с распухшими руками и делать вид, что все в порядке — глупо. Вечером покажешь еще раз, сделаем компресс, если нужно.

Он молча взял тряпку и прижал к горящим ладоням. В его глазах боролись злость, стыд и недоверие.

— Зачем тебе это? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Что именно?

— Все это. Убираться. Кормить нас. Сейчас вот… — он мотнул головой в сторону тряпки.

— Потому что голодные и травмированные дети — это дополнительные проблемы, которые мне сейчас абсолютно не нужны, — честно ответила я. — И пока я здесь, я буду наводить и поддерживать порядок в этом доме. А вы — часть этого дома, и я не собираюсь позволять этой части… «портиться» из-за глупой гордости. Понятно?

Он что-то промычал в ответ, что я истолковала как согласие.

Обед — жидкую похлебку с луком, морепой и щепоткой муки, с утренними лепешками, — мы ели в тишине, хотя напряжение немного спало. После еды я объявила следующий этап.

— Теперь помоем столовую и кухню. Лилли, ты мне поможешь здесь. Оскар, можешь пойти в сад, поискать еще каких-нибудь... полезных растений. Тобиас, иди обработай руки и можешь быть свободен.

— Я помогу, — неожиданно сказал он.

Я посмотрела на него с удивлением.

— С уборкой? Я думала, это не мужское дело.

Он покраснел, но упрямо сжал губы.

— Дрова я наколол. Теперь могу и... с тряпкой. Чтобы было не обидно Лилли.

Возможно, это была неловкая попытка примирения, или он просто хотел доказать, что может все, но я не стала отказываться.

— Хорошо. Тогда бери ведро с водой, начнем со столовой.

Мы работали почти час. Я мыла полки и окна, Лилли вытирала пыль там, где дотягивалась, а Тобиас, с остервенением, и периодически шипя от боли, отдраивал пол. Вдруг Лилли вскрикнула. Она стояла перед комодом, где только что вытерла пыль, и указывала на стену дрожащим пальцем.

— Смотрите!

На обоях проступало пятно. Оно медленно меняло форму, и в его разводах угадывалось лицо. Искаженное, злое, похожее на Кассиана, но не совсем. Оно будто плавало под поверхностью обоев, пытаясь проступить наружу. От него веяло какой-то жуть, так, что у меня по спине побежали мурашки.

Тобиас замер, бросив тряпку. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на пятно с таким ужасом и ненавистью, что стало понятно — это его личный полтергейст.

— Прекрати, — прошептал он непонятно кому.

— Я ничего не делаю! — испуганно сказала Лилли.

Пятно дрогнуло, стало еще четче, и на секунду я действительно увидела в его чертах сходство с Кассианом — тот же жестокий изгиб рта, тот же холодный взгляд. Потом оно резко расплылось и исчезло, оставив после себя лишь чуть более темный, влажный участок обоев.

В комнате повисла тягостная тишина.

— Объясни, — тихо сказала я Тобиасу. — Что это было?

Он не отвечал, глядя в пол. Щеки его горели. Ответила Лилли:

— Это Тоби. Когда он сильно боится или злится, иногда на стенах появляются… лица. Они не настоящие. Но мокрые. Как отражение в луже.

Иллюзии? Или какие-то персональные призраки? Значит, дождь Лилли — не единственная странность. У всех троих было что-то... особенное. Замечательно! Теперь еще и магия на мою голову! И моя задача теперь — не только выжить и накормить этих детей, но и как-то уживаться с их чудесными проявлениями.

Я глубоко вздохнула.

— Ладно. Картинки на стенах — это, конечно, оригинально, но давай договоримся: если чувствуешь, что вот-вот... проявится что-то такое, лучше выйди в сад. Подыши воздухом. Стены у нас и так в плачевном состоянии, незачем их еще и мочить. Ладно?

Тобиас кивнул, не глядя на меня. Унижение и страх читались в каждом его движении.

— И, Тобиас, — добавила я вдруг, смягчая тон. — Страх — это нормально. Злость — тоже. Просто у тебя они... проявляются немного необычно. С этим нужно учиться жить. Так же, как ты научился управляться с топором.

Он резко поднял на меня глаза, и я увидела в них не только обиду, но и искру удивления. Надо же! Все, что я почерпнула у психологов в своем мире, работает и в этом.

— А ты... не боишься? — вырвалось у него.

— Боюсь, — честно призналась я. — Только я боюсь не лиц на обоях, а голода, болезней, долгов и того, что этот дом рухнет нам на головы, если мы не будем его поддерживать в нормальном состоянии. Если вдруг призраки начнут материализоваться и нападать, тогда будем бояться и их. А пока это просто некрасивое мокрое пятно. Идемте, доделываем уборку.

К вечеру дом, конечно, не сиял, но дышал уже не таким безнадежным унынием. Комнаты были проветрены, полы вымыты, самое непригодное мы выбросили. Дети, уставшие и непривычно тихие, сидели за ужином — пюре из второй, найденной Оскаром, морепы и чаем с медом.

Я смотрела на них и чувствовала странную смесь усталости, раздражения и... чего-то еще. Они были не просто обузой и частью жизненного квеста. Они были живыми. Со своими страхами, которые проявлялись на стенах, со своими слезами, вызывавшими дождь, со своей наивной верой в садовых фей. И каким-то непонятным образом их проблемы стали моими проблемами. Их маленькие победы — как те кривые дрова Тобиаса — вызывали у меня что-то вроде гордости.

«Проект вышел из-под контроля, Гордеева, — подумала я, задумчиво отхлебывая чай. — В него включились непредвиденные переменные: магия, детские травмы и твоя собственная, совершенно неожиданная сентиментальность, от которой ты, вроде бы, давно избавилась. Поздравляю!»

Но, как ни странно, мысль об этом не пугала. Скорее, добавляла азарта. Это был самый сложный, самый безнадежный и самый интересный проект в моей жизни. И я, как всегда, не собиралась его проваливать.