29. Алина

Я ослепила Лиманского! Нет, не красотой своей неземной. А всего лишь перцовым баллончиком…

– Андрей Викторович! Что вы здесь делаете??? – задаю вопрос, пытаясь заглянуть в лицо, чтобы оценить масштаб поражения.

– Я здесь работаю, Хлопушкина! Представляете!? Работаю! – он злится, но всё же, видимо, боль постепенно утихает, и он перестает тереть глаза. А когда убирает руки от лица и пытается разомкнуть веки, я вижу красные, словно вампирские глазные яблоки. О-оу…

– Андрей Викторович, простите! я не хотела этого. Ну, то есть хотела, но не вас. То есть вас я не хотела, не в смысле чего-то двусмысленного, а в смысле что не хотела вас ну…

– Хватит, Хлопушкина! Даже не смотря на то, что вы своими оправданиями чуть не сломали мне мозг, но я понял, что вы хотите сказать. Я вас прощаю. Идите уже, куда шли, я вам сумку только хотел отдать. Валялась там… – он протягивает мне мою спортивную сумку и я вижу, что его красные глаза стали просто жутко слезиться. Из них буквально потоком выделяется влага.

А вдруг у него глаза вытекут от этого средства самозащиты?!

Финдиректор пытается развернуться и уйти, но я не могу этого допустить. Мне вдруг становится ужасно стыдно за себя – человек хотел помочь: сумку мне нес, а я ни за что ни про что взяла и покалечила его…

– Андрей Викторович! Подождите! – я окрикиваю мужчину и несусь вслед за ним.

Лиманский оборачивается и недоумевающе смотрит на меня.

– Что, Хлопушкина, у вас еще есть в сумочке орудия пыток и вы хотите опробовать их на мне?

«Иронизирует, значит жить будет», – мысленно улыбаюсь я, а вслух произношу:

– Нет, я просто хочу как-то загладить свою вину. Давайте я вас до дома довезу? У меня есть права.

– Нет уж, Хлопушкина, я не готов умирать пока. Может останусь слепым, но хотя бы живым, – он беззлобно улыбается и я ловлю себя на мысли, что впервые вижу искреннюю улыбку Лиманского, которая не выражает ни иронии, ни насмешки. От этого у меня вдруг словно ком образовался где-то в области солнечного сплетения, и давит, мешая дышать.

– Зря вы так, Андрей Викторович… У вас нарушено зрение, в таком состоянии вы скорее сами себя угробите, если сядете за руль, – я говорю серьезно, там на баллончике было даже предупреждение, что последствия прямого воздействия на роговицу глаза вызывают кратковременную потерю координации и садиться за руль в таком состоянии может быть опасно. – Поэтому не ломайтесь, а согласитесь уже принять мою помощь, – заканчиваю свою речь и делаю шаг в его сторону.

– Ладно, Хлопушкина, ваша взяла. Везите меня домой.

______________________

Права я получала еще учась в художественной академии. Брат настоял, чтобы я выучилась и обещал подарить мне машину. Я была против и говорила, что такие подарки – это слишком. На что он ответил мне: «Станешь художницей и отдашь с первой проданной картины». Он ни секунды во мне не сомневался… А я не оправдала ни одной его надежды. Художником не стала, машину так и не купила, и даже после его смерти ни разу не садилась за руль…

Последнее сейчас было особенно актуально, ибо предлагая свою помощь в качестве водителя, я очень сильно надеялась, что навыки вождения, как игра на гитаре, – всплывут на уровне мышечной памяти.

И они-то всплыли! А вот как быть с тем, что за почти восемь лет жизни в качестве пешехода или пассажира, я не повторяла ПДД, да и вообще не практиковала вождение в условиях городских пробок?

Доехали мы живыми, хотя и слегка седыми… Особенно Лиманский. Он в пути и кричал, и стонал и раз, кажется, даже чуть не заплакал. Согласна, все эти эмоции больше подошли бы какому-нибудь фильму для взрослых, а не пятнадцатиминутной поездке домой. Но вот мы у заветного подъезда. Когда машина останавливается, мы синхронно выдыхаем. Какое-то время просто сидим молча и смотрим перед собой. Я пытаюсь в этот момент представить, как буду добираться отсюда до фитнес-центра, а Лиманский, наверное, благодарит высшие силы, что остался жив.

Через минуту, я понимаю, что пора уже выходить и перевожу взгляд на финдиректора.

– Андрей Викторович, еще раз извините за случившееся. Я пойду, – дергаю ручку двери и выхожу. Так радуюсь, ступая на твердую поверхность, словно побывала в космосе и теперь высадилась на Землю.

– Хлопушкина, куда вы собрались в таком состоянии? – он подходит ко мне и загораживая путь, заставляет выслушать то, что он говорит. – Вы после этой поездки бледная вся. Пойдемте ко мне, выпьете кофе, немного отдохнете и я вызову вам такси.

Мне хоть и не греет мысль остаться с Лиманским наедине, да еще и в его квартире, но чувствую я себя действительно неважно. В последний раз ела в обед, а эмоциональная поездка знатно потрепала мне нервишки. Поэтому, я ведомая чувством самосохранения, согласно киваю.

Мы поднимаемся в лифте на 12 этаж большого элитного дома. Здесь всё выглядит очень дорого. Чисто, как в лаборатории, красиво, как в Эрмитаже.

Лифт останавливается, и когда двери его разъезжаются, я вижу небольшой коридор, из которого только одна дверь. У него что – целый этаж под аппартаменты занят?

– Нет, не думайте, что я один занимаю весь этаж, – отвечая моим мыслям, отзывается Лиманский. Просто для этого крыла в доме отдельный лифт. Это квартиры вип-класса.

Ёлки-палки! Да у него ЧСВ просто зашкаливает! Это ж надо – купить себе квартиру с отдельным лифтом! Это так меня зацепило, что я чуть не упала, когда выходя их лифта, не заметила под ногами какую-то вещь.

– Осторожнее, Хлопушкина! – крикнул Лиманский, подхватывая меня за талию сзади и удерживая тем самым от падения.

Почему-то в этот момент, то место, где лежали его ладони, обдало жаром. Словно электрический импульс пробежал по всему телу, вызывая странные мурашки. Благо задерживать он меня долго не стал, и приняв от меня благодарность в виде «спасибо», отпустил.

Я собралась посмотреть, что стало причиной моего неуклюжего полуполета из элитного лифта, и увидела маленькую детскую машинку. Что она может делать здесь? Машинально тянусь, чтобы поднять её, как слышу рык Лиманского:

– Не трогай!

Я отскакиваю в сторону, вспоминая страшные истории, которые нам еще в школе рассказывали о заминированных детских игрушках, которые подбрасывают террористы, и с ужасом вжимаюсь в стену. Но Лиманский вместо того, чтобы звонить в полицию или сразу саперам, сначала как-то странно смотрит на неё. а потом медленно подходит и присаживается рядом, продолжая сверлить её взглядом. Я не мешаю, ничего не произношу, а только наблюдаю, что будет дальше.

А дальше он берет её в руки. Не боясь бомбы внутри, и, кажется, даже совсем не удивляясь тому, как она тут вообще оказалась.

Какое-то время еще глядя на игрушку, он словно вспоминает, что я тоже тут нахожусь и отрываясь от машинки, зовет меня в квартиру.

– Пойдемте, Алина.

Вот это да! Я впервые слышу из его уст своё имя в такой формулировке. Что с ним произошло за эти пару минут?