46. Алина
Мы входим в здание, в котором, если верить интернету, располагается районный отдел опеки и попечительства. Здесь всё пропитано формализмом и бюрократией. Это не то место, в которое хотелось бы вернуться, но мне придётся, если я хочу видеть Васютку.
– Вы понимаете, что мы должны завести на вас уголовное дело по факту сокрытия несовершеннолетнего? – строго спрашивает меня начальник отдела, когда я рассказываю ей причины того, почему мальчик со вчерашнего дня находился у меня.
Как только нас проводили к этой женщине лет пятидесяти и она узнала, кого я ей привела, то Васю тут же у меня забрали. Правда, стОит отдать им должное, мальчика довольно мягко уговорили пойти, пообещав встречу со старшими братьями. Меня же «пригласили» в кабинет начальницы.
По дороге сюда, я планировала представить всё так, что Вася только утром пришел ко мне, постучав в дверь квартиры. Я репетировала, как буду врать о том, что не знала, кто он, «косить под дурочку», доказывая, что не собиралась оставлять ребенка себе. Но сев напротив этой «железной леди», почему-то вывалила всю неприкрытую правду. При чём, начиная с момента знакомства с семьёй Перепелкиных…
Женщина слушала меня, не перебивая. Когда я дошла до момента, как Васька пришел ко мне в квартиру после происшествия, то она заметно насторожилась. Казалось, анализирует каждое слово, взвешивая его и пропуская через призму встроенного у неё в ухе бюрократизма. Поэтому я совсем не удивилась тому, что в конце моего повествования от неё поступил такой вопрос.
– Да, я понимаю это, – говорю, решительно глядя ей в глаза, – но всё же надеюсь, что вы не станете этого делать, ведь я сама привела вам ребенка.
Начальница как-то двусмысленно хмыкает, и я понимаю, что нужно менять тон – пора давить на жалость.
– Я раскаиваюсь в содеянном, – вообще-то нет, но слова эти бальзамом заливаются в уши женщины, упивающейся своей властью. Она получает сейчас желаемое – ощущение собственного превосходства надо мной и подтверждение своего статуса «вершителя судеб». – Я очень прошу вас не заводить дело и дать мне возможность забрать мальчика, сделав всё законно, и оформив все необходимые документы.
– Нууу, милочка, это вы шустро замахнулись: «забрать», «оформить документы»… Детей только вчера забрали из семьи. Родители еще официально не лишены родительских прав. А может и вообще не будут их лишены – кто знает, что решит суд…
– Но постойте, – прерываю её речь, вставая с места, не соглашаясь с услышанным. – Как это «официально не лишены»? Их мать в тюрьме, отец в больнице – сколько же пройдет времени, пока всё решится?! А дети это время проведут в детском доме??? – я просто возмущена таким отношением и тем безразличным тоном, которым эта женщина всё это говорит. – Васютка же совсем маленький, кто будет заботится там о нем?!
– Так младший и не попадет в детский дом, – спокойно парирует начальница, – тот детом, в который забрали старших, принимает детей от 7 лет. Вася попадет в реабилитационный центр, а через полгода, когда ему исполнится семь, тоже присоединится к своим братьям.
Мне жутко всё это слышать, хочется закрыть уши и убежать подальше отсюда, чтобы не видеть черствости этой женщины, которая описывает судьбу маленького человека без доли сострадания и жалости.
– Но вы же обещали Васе, что он увидит своих братьев?! – я с ужасом вспоминаю, что под предлогом встречи с Мишей и Никитой, его удалось оторвать от меня и куда-то увести. Неужели они могут так цинично обмануть доверчивое детское сердце?
– Он увидит их. Может даже сегодня, если воспитатели найдут время, чтобы привезти братьев к нему на встречу. И вообще, прекратите делать из нас монстров! Мы заботимся о детях, чьи родители вообще не знали такого слова. Вы же сами только что рассказывали, что дети часто были голодными из-за пьянок родителей.
Я не хочу больше спорить с ней и что-то пытаться доказать. Мне сейчас нужно каким-то образом увидеть Васю. Я должна успокоить его, сказать, что всё будет хорошо.
– Я смогу видеться с детьми? – спрашиваю у начальницы отдела опеки.
Женщина недовольно диктует мне адрес детского дома и реабилитационного центра.