Глава 12 · Аттестация

Слово упало в тишину, как гиря на кафель.

Женщина в халате вздрогнула. Мужчина в форме повернул голову к спинке стула, на которой сидел, распушившись, мой красивый и очень дорогой попугай. Оператор Дмитрий Палыч даже не отреагировал — он всё ещё смотрел в монитор, как в проём, за которым начинается бездна.

— Это он «дураком» обзывает птицу в зеркале, — сказал я невозмутимо. — Дома у него зеркало в клетке. Привык.

— Ага, — рассеянно отозвался мужчина в форме.

И вот тут я окончательно убедился, что дело серьёзное. Потому что в нормальном госучреждении за такое минимум читают вслух пункт правил внутреннего порядка. А на меня просто смотрели. Все трое. Молча, как на витрину с чем-то дорогим и, возможно, кусающимся.

— Товарищи, — сказал я. — Может, кто-нибудь всё-таки объяснит, в чём дело?

Женщина облизнула губы. Быстро, нервно, самым кончиком языка — жест человека, у которого во рту вдруг стало сухо. Очки на цепочке качнулись у неё на груди.

— Денис Валерьевич… Вы ведь приручитель? — спросила она.

— Он самый, — подтвердил я. — Приручение, привязки.

— Подтверждённый?

— Официально — нет. Но могу продемонстрировать управление зверями вот на нём, — я двинул подбородком на попугая. — Хотя за орехи он и без меня готов исполнить любой трюк.

— Так, — она кивнула, будто отметила галочку. — А питомцы ваши… как себя чувствуют? Аппетит, сон, поведение? Агрессия немотивированная бывает? Апатия?

— Аппетит такой, что мой магазин работает на их желудки. Сон крепкий. Агрессия строго мотивированная. Особенно, если миска пустая.

— Хорошо, — сказала она, но по лицу было видно, что ничего хорошего. — А сами вы? Спонтанные магические эффекты не замечали? Ну, чтобы предметы двигались сами, свет мигал, животные в округе вели себя странно…

— Валентина Игоревна, — я чуть повысил голос. — Я двадцать минут ждал в коридоре, четыре минуты стоял с ладонями на вашем шаре и не задавал вопросов. Скажите прямо: что вы там увидели?

Меня проигнорировали. Так, как умеют игнорировать только медики и следователи: не грубо, а по служебной необходимости. Валентина Игоревна повернулась к коллегам, и они сомкнулись у монитора — три головы над экраном, как над телом на месте происшествия.

— Ритуал, — негромко сказал мужчина в форме. — Тёмный. Однозначно. Двадцать лет, четыре года «пустым», и вдруг само? Так не бывает. Кровь, скорее всего. Или контрабандный подсадочный концентрат.

— Нет там ритуала, Сергей Андреич, — оператор потыкал пальцем в экран. — Вот, смотрите. Ни чужого следа, ни наложения, ни рубцов на каналах. Противоестественная инициация всегда даёт спайки, вы их сами тысячу раз видели. Тут чисто. Своя энергетика, вся до последней ниточки. И профиль приручителя типичный, родовой.

— Тогда откуда…

— А вот это уже другой вопрос.

Женщина одёрнула халат, поправила очки на носу и вернулась за свой стол. Одним движением она снова стала членом аттестационной комиссии: спина прямая, руки на столе, голос ровный.

— Денис Валерьевич, сканирование выявило три аномалии, — сказала она. — Первая. Ваш ранг — C. Мастер. Для поздней самоинициации у бывшего «пустого» это… — она подбирала слово, — статистически почти невозможно. Обычно люди в вашем случае получают E и остаются в нём.

Я промолчал. Молчание в таких разговорах дороже золота.

— Вторая. Помимо текущего ранга, сфера показывает потенциал дальнейшего роста, причём высокий. И нестабильные всплески в ядре. Пиковая активность, короткие, очень мощные выбросы. Ядро у вас работает так, будто куда-то очень торопится.

Если подумать, то ничего удивительного. У меня же показатель Воли прокачан так, что дай боже. Возможность вкладывать опыт в личный рост позволяет создавать такие перекосы. Но для порядка сказал:

— Валентина Игоревна, давайте по существу. Что это значит на человеческом языке?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Скажите, вы пробовали приручать животных выше своего ранга?

Вот оно. Я быстро прогнал в голове варианты. Врать тут смысла нет. Кошу я в бланк вписал сам, чёрным по белому, потому что он отображается в моём кабинете «Магуслуг».

— Пробовал, — сказал я. — Мантикору. Она C-ранга, а я тогда был на E.

В кабинете будто форточку открыли. Мужчина в форме выдохнул через нос и сел, женщина откинулась на спинку и первый раз за весь разговор посмотрела на меня по-человечески — с профессиональным интересом, а не с настороженностью.

— Ну вот, — сказала она с облегчением. — Тогда всё объяснимо. Приручение зверя выше собственного ранга — это всегда травма для ядра, но и всегда рывок. Отсюда и ваш скачок на С-ранг, и всплески. Ядро вас догоняет. Дмитрий Палыч, зафиксируйте: причина — форсированная привязка сверхрангового питомца.

— Уже, — сказал оператор.

Я стоял и смотрел, как у трёх взрослых людей на глазах восстанавливается картина мира. Редкое, но приятное зрелище. Так расслабляется дежурная смена, когда «труп в подъезде» оказывается спящим сантехником.

— Но самое главное не это, — сказала Валентина Игоревна.

И картина мира качнулась обратно.

— У вас лишние привязочные нити, — сказала она. — Много.

Внутри у меня стало холодно и очень тихо. Снаружи я почесал бровь, делая вид, что озадачен и вообще не понимаю, о чём речь.

— Лишние?

Она подтащила к себе мой бланк. Прочитала пункт девять. Пошевелила губами. Кивнула сама себе.

— У вас двое питомцев. Какаду и мантикора. Верно? А сколько попыток приручения вы совершали? За всё время. Примерно.

Правда снова оказалась самым безопасным вариантом.

— Много, — сказал я. — Не считал. Я с животными работаю каждый день, у меня свой зоомагазин. Так что часто пробую. На всех. Кошки, мыши, кролики, птицы. Это как… — я поискал сравнение подоходчивее. — Как продавец в обувном: у меня руки сами тянутся примерить.

— Теперь всё ясно, — она развела руками. — Это довольно необычно, но объяснимо. Ваши неудачные попытки не рассеялись. Они заякорились на вас самом.

— Не понял, — честно сказал я.

Оператор молча развернул монитор наполовину. На чёрном фоне висела схема. Объёмная, медленно вращающаяся модель. В центре, там, где у меня солнечное сплетение, светилось ядро: плотный, туго свёрнутый комок белого света, чуть пульсирующий, с тонкими прожилками внутри. От него по всему контуру тела расходились каналы — знакомая, в общем-то, анатомия.

А ещё от ядра шли нити. Тонкие, как натянутая леска. Две из них уходили в стороны и обрывались на границе кадра — Архимед и Ряба, оставшаяся в магазине.

Все остальные выходили из ядра — и возвращались в ядро. Петлями. Двадцать с лишним аккуратных голубых петель, торчащих из светящегося комка, как из клубка пряжи.

Я провёл рукой по подбородку.

— Двадцать две, — сказал оператор. — Я пересчитал трижды. Двадцать две замкнутые и две рабочие. Я такого не видел никогда.

— Клубочек! — умилённо сообщил Архимед со спинки стула. — Носочки! Вязание!

На него никто даже не взглянул.

А я молча разглядывал схему. Это же моё зверьё, помещённое в Питомник. Господи, как же хорошо, что я убрал их всех…

Останься животные бегать по залу — и сфера нарисовала бы честную картину: двадцать четыре нити, уходящие в одну точку на карте, в дом номер… по улице… Двадцать четыре питомца у мастера C-ранга. Это не аномалия, а статья за содержание целой толпы незарегистрированных питомцев.

Будь у меня пространственное кольцо или другое хранилище, нити уткнулись бы в артефакт, и любой оператор показал бы пальцем: «Вот тут у вас зверинец в кармане, предъявите».

А Питомник предъявить нельзя. Питомник — это часть меня самого, подаренная Системой. Нити выходят из ядра и возвращаются в ядро, потому что мои звери сидят, строго говоря, внутри меня. Я сам себе артефакт, сам себе вольер и сам себе процессуальная дыра.

— Ясно, — сказал я вслух, получилось хмуро и растерянно, как надо. — Я, если честно, долго возился с этими двумя. Мантикора вообще не с первого раза пошла, на неё всю ману сливал несколько дней. А остальных пробовал и пробовал… и ничего. Ни одного. Я думал, просто вхолостую.

— Не вхолостую, — вздохнула женщина. — Пустая привязка нашла объект.

— И что это значит?

— Что вы, Денис Валерьевич, приручили сами себя двадцать два раза, — прыснул оператор. — Наверное, у вас теперь просто железный самоконтроль. Извините, шучу.

Мужчина в форме коротко хмыкнул.

— Вам нужно к специалистам, — Валентина Игоревна сняла очки, голос у неё вдруг потерял всякую казённость. — Не тяните, слышите? В Клинику канальной коррекции при Первом маггоспитале, там принимают с нашей выпиской. Такое нельзя оставлять на самотёк, милый мой. Замкнутые нити тянут ману на себя, круглые сутки гоняют её без дела, вы просто этого не чувствуете, потому что у вас резерв большой.

Я посмотрел на неё. Пожилая тётка в белом халате, печать на подставке, шестой час на смене. И искренне за меня переживает.

— Спасибо, — сказал я от души. — Обязательно проверюсь. Здоровье — важнее всего.

— Вот именно, — она кивнула и вернулась к делу. — Заключение выдаём. Ранг C, класс — приручитель.

Печать чавкнула в подушечку, коротко стукнула по бумаге. Раз, второй, третий. Клавиши застучали — она занесла меня в базу. И тогда мужчина в форме положил ладонь на стол.

— Случай нетипичный, — сказал он. — Ставлю на контроль. Повторная аттестация каждые три месяца, отметка в карточке. Уклонение — повод для возбуждения административки.

Каждые три месяца. Каждые девяносто дней класть ладони на шар… Я всех питомцев легализую. Но такое количество привязок — странно само по себе. Скрипнул зубами. Тихо, но, кажется, слышно. Архимед вспорхнул со спинки стула и приземлился мне на предплечье.

— Хорошо, — сказал я. — Буду заглядывать в гости.

В коридоре пахло всё той же мокрой шерстью. Бабулька с прозрачным ежом вышла из четырнадцатого кабинета и что-то ему втолковывала. Табло щёлкнуло: К-115.

Я держал в руке лист заключения. Архимед перебрался на плечо и деловито почистил клювом перо у себя на грудке.

Аттестация успешно пройдена! Отдельная благодарность отечественной бюрократии. Она способна занести в базу что угодно, если это укладывается в существующую форму отчётности.

— Заметь, — сказал я тихо, — я им ни разу не соврал.

— Дур-раки! — с чувством подтвердил Архимед. — Все! Дур-р-раки! Дэнька — молодец!

Я поправил рукав куртки и пошёл к лестнице.

— Плакали твои кешью, — сообщил я. — И пёрышки тоже. Ортопедическая подушка, помнишь? Средней жёсткости.

Хохолок взлетел вертикально вверх.

Селёдка отваривалась двенадцать минут, и ещё двадцать я сидел над тарелкой с пинцетом, как ювелир. Хребет. Рёберные. Мелкие межмышечные — вот эти самые подлые, тонкие, как волос, они прячутся вдоль боковой линии и находятся исключительно языком. Я вытащил их все до единой. Потом растёр белое мясо вилкой в однородный фарш, добавил ложку тёплой воды из-под варки и поставил миску на прилавок.

— Прошу к столу.

Коша не заставил себя упрашивать. Он влез на прилавок одним движением — задние лапы оттолкнулись, короткий взмах кожистыми крыльями для равновесия. И вот котёнок уже сунул морду в миску по самые уши.

Ел он громко, с короткими боданиями миски лбом, чтобы фарш собрался в кучку у бортика. Хвост при этом лежал вдоль прилавка расслабленной суставчатой запятой, и жало было аккуратно подвёрнуто вниз. Научился.

Из его груди доносилось басовитое мурчание. Котёнок ел и тарахтел одновременно — редкий талант, доступный только очень довольным жизнью хищникам.

Я потянулся к пакету, стоявшему рядом с кассой. Развернул край. Взял орех.

— М-м-м, — сказал я громко и отчётливо. — Кешью.

В клетке на полке произошло шевеление.

Архимед сидел на жёрдочке, вцепившись в неё когтями, и смотрел на меня чёрными глазками, полными праведного гнева. Хохолок у него был поднят на две трети — режим «оскорблённое достоинство». Вид какаду имел слегка потрёпанный: на груди не хватало перьев, и на боку тоже наметилась проплешинка. Птица у меня разумная, а педагогика требует жертв.

— Обжаренные, — сообщил я, тщательно пережёвывая. — Маслянистые такие. Прямо тают.

— КР-РАЖА! — заорал какаду. — Мои! Мои орехи! Отдай!

— Твои? — я поднял бровь. — Я тебе что сказал перед кабинетом? Что ты красивое декоративное чучело. Не захотел потерпеть пару минут? Теперь знай, у чучел нет имущественных прав.

Я отправил очередной орех в рот и захрустел.

— Тир-ран! — Архимед перебрался по прутьям вбок и повис, буравя меня взглядом. — Жмот! Кулак! Мироед!

— Кто орал «дураки» в государственном учреждении?

— Пр-равду! Гово-р-рил пр-равду!

— Правдоруб, — согласился я и взял третий орех.

Коша поднял из миски измазанную рыбой морду, облизнулся. Посмотрел на клетку, потом на пакет и сделал вывод, что происходящее его не касается. Вернулся к фаршу.

Вообще-то день выходил пустой. Я собирался после Госкомранга заехать на рынок за живым камнем и стартовой культурой для аквариума — без них аквариум так и останется банкой с солёной водой, а Славику придётся куковать в Питомнике неопределённо долго. Заехал. И обнаружил половину торговых рядов закрытыми.

Ставни, замки, брезент поверх прилавков. Армен, мой новый знакомец по редкостям, только развёл руками: проверка. Кто именно проверяет и что — никто не уточнял, просто решили не рисковать, вот и позакрывались.

Значит, завтра. Живой камень никуда не убежит, а Славик в стазисе не скучает.

— Кешью! — с надрывом сказал Архимед. — Одну! Одну штуку!

— Формулируй красиво.

— Дэнька — кр-расавчик!

— Уже теплее.

Дверной колокольчик тилинькнул.

Я поднял голову — и первым в проёме увидел вовсе не человека.

В магазин вошёл Тоша.

Три метра громового варана вплыли в торговый зал неторопливо и по-хозяйски, переставляя лапы с тем разворотом плеча, который бывает только у крупных ящериц и у очень уверенных в себе борцов-тяжеловесов.

Чешуя цвета мокрого асфальта. Костяной гребень вдоль спины не светился. Раздвоенный чёрный язык выстрелил, собрал воздух, ушёл обратно, но между кончиками всё же проскочила короткая искра.

Без поводка. Похоже, привязка помогла наладить контакт.

Зал на появление ящера отреагировал мгновенно.

Попугаи Хаоса взорвались первыми. Зелёный выдал идеальную копию автомобильной сигнализации, белый — три сухих щелчка, подозрительно похожих на затвор, а синий с металлическим клювом попробовал прутья на прочность, и по клетке пошёл нехороший звон. Пришлось сразу же мысленно приказать не портить имущество.

Волшебные Певуны разлились тревожными трелями. Мыши в террариуме синхронно исчезли в опилках. Кролики встали столбиками, прижав уши.

Ничего удивительного. Крупный варан для них — это не «интересное животное». Это силуэт, который в генетической памяти прописан огненными буквами: «СОЖРАТЬ ТЕБЯ ХОЧЕТ».

— Тише, — сказал я в зал, подпустив в голос ровный ментальный фон. — Свои. Никто никого не ест.

Птичья истерика осела до недоверчивого бормотания.

А следом за вараном вошла Стася.

Светлые волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбились пряди. Джинсы, светлая куртка, на плече здоровенная холщовая сумка, которая явно весила больше, чем полагается носить хрупкой девушке. Она увидела меня и просияла.

Потом её взгляд сместился к клетке с попугаями. Один из хаоситов как раз выполнял свой фирменный трюк: поворачивал башку вокруг оси. Всё дальше и дальше, пока не сделал полный поворот… пошёл на второй… Улыбка у Стаси дрогнула.

— Ой… — сказала она. — Какой он…

— Красивый, — подсказал я.

— Угу, — согласилась она. — До жути.

Тут из-под потолка спикировала Блёстка.

Лазурная искра прошила зал по дуге, зависла в полуметре от Стасиного лица — та шарахнулась и рассмеялась. Птичка сместилась вбок, обошла девушку по кругу, снизилась и проделала то же самое с вараном, зайдя ему точно в слепую зону за гребнем. Тоша дёрнул головой, но лениво: он уже понял, что эту мелочь не поймать, а гоняться на глазах у публики — ниже его достоинства.

Обход постов завершён. Колибри улетела к поилке.

— У вас тут служба безопасности? — прыснула Стася.

— Фейсконтроль. Привет.

— КАТОРГА! — отчётливо сообщил Архимед. — Голод! Пытки! Издевательства!

Он выставил ощипанную грудку вперёд, демонстрируя всему миру глубину нанесённой ему обиды. Стася моргнула.

— Он заболел?

— Уже идёт на поправку, — я забросил в рот ещё кешью. — Провожу терапию.

— Ощипал! — какаду распушил остатки перьев. — Сам! Подушка! Мучитель!

— Он врёт, — сказал я спокойно. — Он сам себя выщипал. Из вредности. С попугаями такое бывает.

— Клевета!

— Медицинский факт. Птичий психоз на почве уязвлённого самолюбия.

— ЖМОТ! Ест! Один! Кешью!

Стася захохотала — искренне, до слёз, зажимая рот ладонью. Смех у неё был звонкий и очень заразительный. Архимед, обнаружив благодарного зрителя, немедленно приосанился и завёл шарманку по второму кругу.

Тоша тем временем совершал экскурсию.

Варан методично обошёл зал: остановился у террариума с мышами, прижался мордой к стеклу, отчего грызуны окончательно перестали шевелиться. Потом переместился к кроликам, изучил их, склонив голову набок. Потом надолго завис под клетками с попугаями, задрав морду вверх.

Язык работал непрерывно — вжик, вжик, — собирая с воздуха запаховые молекулы и раскладывая их в вомероназальном органе на понятные ящеру категории: «съедобно», «несъедобно», «опасно», «интересно».

Гребень оставался спокойно-голубым. Значит, гастрономический интерес был чисто теоретическим.

— Тоша, — сказала Стася. — Не надо на них так смотреть.

Варан не отреагировал. Девушка повторила, но уже прибавив к словам немного маны. Ящер повернул к ней голову, сапфировые глаза с вертикальными зрачками пару секунд изучали хозяйку. Затем он отошёл от клеток, улёгся у стеллажа с кормами и с достоинством растёкся по прохладному линолеуму.

— Растёте, — одобрительно сказал я.

— Так это ж всё благодаря тебе, Дэн! — щёки девушки тут же вспыхнули румянцем.

Она подошла к прилавку, водрузила на него сумку. Та бухнула, как мешок с гантелями. Коша как раз доедал и посмотрел на это чудо. Усы в рыбном фарше, но вид совершенно счастливый. Стася умилилась, глядя на кошака, но потом встряхнулась и полезла в сумку.

— Так! Я вообще-то по делу.

Она выложила на прилавок узкую полосу тёмной кожи.

Ошейник. В центре, в глухом касте, сидел прозрачный камень размером с фалангу мизинца. Внутри камня неторопливо, будто дыша, перекатывалось едва заметное молочное марево.

— Готово, — девушка гордо приподняла подбородок. — Всё сделала. Полностью.

Я взял ошейник в руки и осмотрел.

— Работает?

— Ещё как! — она даже привстала на носках. — Я его три раза переколдовывала. Первый раз каст лопнул, второй раз контур сгорел, а на третий… Смотри: это не глушилка. Глушилку любой сканер видит, и это сразу вопрос. Это подмена показания. Он не прячет ауру, он её… переодевает. Транслирует наружу ровный, спокойный профиль C-ранга. Со всеми правильными шумами, с флуктуациями, всё как у живого зверя. Ни один стандартный сканер не отличит.

Я молчал секунды три, потом сказал:

— Стася, спасибо. Правда. Ты даже не представляешь.

Она порозовела сильнее и сделала вид, что поправляет края куртки.

— Да ладно. Мне было интересно. Давай сразу проверим! Прямо сейчас!

Коша к этому моменту вылизал миску до зеркального блеска и как раз приступил к священнодействию: умыванию. Лапа — язык — за ухо, лапа — язык — за ухо. Когда Стася потянулась к нему с ошейником, он прервался и уставился на неё с выражением глубочайшего недоумения.

Я держал канал открытым и всё чувствовал.

«Эта светлая пахнет металлом и цветами, гладит хорошо. В лапах — штука. Штука не еда. Зачем штука? Я умываюсь. Я занят. Убери штуку!»

— Тише, маленький, тише, — Стася подсунула ладонь ему под подбородок, приподняла морду и ловко застегнула пряжку. — Вот так. Ой, какой ты красивый стал!

Едва застёжка щёлкнула, как марево из камня просочилось наружу и окутало кота. И сразу же стихло, растворилось. Кошу перекосило.

Он замер, вытянув шею, будто разом окаменел. Потом попятился — задом, на прямых лапах. Потом сел и попытался достать ошейник задней лапой — не достал, зацепил когтем воздух. Мотнул башкой. Крылья приподнялись и нервно дёрнулись.

«Оно на мне. Оно ДЕРЖИТ. Не давит, не жмёт, дышать могу, но оно ЕСТЬ. Оно чужое. Оно вокруг шеи. Шея — это важно, шею нельзя. Снять. Снять немедленно! Почему не снимается⁈»

Ровно та же реакция, что у любого щенка при первом ошейнике: паника не от боли, а от самого факта постороннего предмета на теле. Хуже всего сейчас было бы сюсюкать и жалеть — жалость животное считывает как подтверждение: да, случилось что-то ужасное.

Я положил ладонь ему на спину, между крыльями, и надавил — не жёстко, просто обозначая опору. «Так надо. Это твоё. Это как шерсть. Ты не заметишь через десять минут».

«Заметил. Заметил! Оно тут!»

Пришлось добавить: «Ты его носишь, а не оно тебя. Ты большой. Оно маленькое».

«…Я большой?»

И снова короткий посыл от меня: «Ты огромный. Ты страшный. Ты только что съел целую селёдку».

Коша обдумал этот неотразимый аргумент, перестал мотать головой, сел ровно и с оскорблённым видом принялся вылизывать плечо. Мол, я не сдался, я просто решил заняться делами поважнее. Гребешок шерсти на загривке улёгся. Крылья сложились.

— Всё? Он согласился? — шёпотом спросила Стася.

— Да, будет носить. Проверяй магию.

Девушка отступила на шаг, выдохнула, встряхнула кистями рук, как перед контрольной. Её глаза вспыхнули. Радужка залилась ровным сапфировым свечением от края до края, зрачок остался тёмной точкой в центре. Родовой дар Беломоров, «Видение Сути»: она сейчас видела не рыжего котёнка, а структуру — плотность ядра, рисунок каналов, наложенные чары.

Почти как сфера, которой сегодня просканировали меня. Кстати, очень рад, что Система не оставила никаких следов моего переселения в это тело. Чужая душа вряд ли бы оставила комиссию равнодушной.

Стася полминуты смотрела на Кошу, потом её лицо расслабилось.

— C, — сказала она. — Ранг C. И ядро ровное. И чары не видно вообще, они внутрь смотрят, наружу только профиль.

Синева схлынула. Стася моргнула, восстанавливая фокус. Подскочила на месте, оторвав пятки от пола, и хлопнула в ладоши.

— Получилось! Всё получилось!

— Испугаешь варана, — сказал я.

— Да он привычный! — отмахнулась она. — Ты понимаешь? Оно РАБОТАЕТ! С первого включения, без калибровки, и каст не лопнул!

Тоша у стеллажа приподнял голову, оценил уровень угрозы как нулевой и уложил морду обратно на лапы.

Я ухмыльнулся.

— Стася, ты только что сделала артефакт-иллюзию с обманом стандартного сканера. На втором курсе. В одиночку. Твой декан бы прослезился.

— Мой декан бы спросил, зачем мне это.

Она вдруг повернулась к окну.

Косое солнце, ещё низкое и уже по-настоящему тёплое, разрезало зал жёлтой полосой, в которой висела золотая пыль. По тротуару шли люди в расстёгнутых куртках.

— Слушай, — сказала Стася. — А ведь день-то какой тёплый! И это конец апреля, представляешь? Денис, ты слышал вообще, что сегодня в Сокольниках творится?

— Пока не слышал.

— В прогулочной зоне, на озере, распустились перламутровые кувшинки! Сегодня утром. Они цветут раз в десять лет, понимаешь? Раз в десять! И держатся всего сутки, максимум двое. Я в прошлый раз их не видела, мне десять лет было, и меня не пустили, потому что «горло». Я до сих пор злюсь.

— Серьёзное упущение.

— Очень серьёзное! — она уже сгребала сумку с прилавка. — Пойдём. Прямо сейчас. Тут же десять минут пешком.

Я открыл рот, чтобы сказать про магазин.

— И вообще, — быстро добавила Стася, — заодно и Коша прогуляется. Теперь-то можно! Пусть подышит воздухом.

И вот тут крыть стало нечем.

Быстро прикинул. Серьёзных клиентов сегодня не намечается: Астаховы отоварились на всю оставшуюся весну, Хмельникова придёт не раньше чем через несколько дней, а случайный прохожий с улицы… ну, может зайти. Может. Магазин у меня, конечно, не режимный объект, но час без хозяина — это час без выручки, а выручка мне сейчас нужна как воздух.

С другой стороны, девушка три раза переделывала каст. И принесла результат максимально быстро, да ещё справилась качественно. За такое благодарят не словами, а временем.

И ещё третья сторона, самая неудобная.

Мои звери никогда не гуляли.

Ни разу. Ни один. Питомник, торговый зал, подсобка, процедурка, фургон, снова Питомник. Мантикорёнок двух месяцев от роду, у которого сейчас как раз идёт период социализации, за всю жизнь видел линолеум, стеллажи и мою физиономию. В моей прошлой жизни за такое содержание щенка я бы устроил хозяину лекцию, приправленную ненормативной лексикой.

Всё, что не увидено и не обнюхано до трёх месяцев, потом становится источником страха на всю жизнь. Ветер. Люди. Собаки. Велосипеды. Шум машин. Вода. Трава. Трава, чёрт возьми. Он даже травы нормально не нюхал, только разок у обочины.

— Пойдём, — сказал я.

Стася просияла.

Дальше я работал быстро. Коша отправился в Питомник первым — прикосновение к рыжему загривку и негромкое «сейчас вернёшься, обещаю». Зашёл в подсобку и собрал остальных, кроме Рябы и Шкипера — пингвин наотрез отказался. Потом птицы: Попугаи Хаоса по одному, Певуны следом, Блёстка последней — она успела возмущённо зажужжать перед моим носом, прежде чем исчезнуть. Мыши, кролики и хомяки остались: они товар, они в клетках, у них корм и вода.

Архимед из клетки следил за процессом с нарастающим подозрением.

— А птичка? — спросил он.

— Птичка сидит и отращивает новые пёрышки. У тебя дисциплинарное.

— Дэнька — кр-расавчик! Дэнька — умница! Дэнька — гений!

— Поздно.

— ДЕСПОТ!

Набросил куртку и хрустнул ещё одним орехом.

— Стася, сумку лучше оставь, — сказал я. — Чего с ней таскаться?

— А, точно. — Девушка сбросила лямку с плеча и скомандовала: — Тоша, на выход.

Варан поднялся с линолеума и встряхнулся. Я повесил на стекло табличку «Закрыто». Мы вышли на крыльцо. Повернул ключ, дёрнул ручку, проверяя замок.

И обернулся.

Стася стояла на нижней ступеньке, лицом к солнцу, зажмурившись. Апрельский свет падал сбоку, от чего её волосы вспыхнули золотом. По выбившимся у виска волоскам бегали живые блики, будто кто-то рассыпал по ним искры. Ветер сдул один локон ей на щёку. Она поймала его, заправила за ухо, открыла глаза — и улыбнулась мне.

Улыбка была абсолютно чудесная. Без всякой задней мысли, без расчёта, без «а как я сейчас выгляжу». Просто человеку хорошо: день тёплый, артефакт получился, кувшинки цветут, и в кои-то веки никто ничего от неё не требует.

У меня где-то под рёбрами что-то отчётливо ёкнуло.

«Ей двадцать, — напомнил я себе, — и мне теперь тоже двадцать. Формально всё в порядке. Но только формально».

— Ну что? — спросила она. — Идём?

Я спустился следом по ступеням. Вдохнул воздух с лёгким привкусом молодой зелени… И в этот момент прямо у меня перед носом развернулось окно.

Дзынь! Сгенерирован штрафной квест!

Вы же не думали, что обойдётся без него?

Задание:………

Остановился и прочитал текст. Мысленно выпал в осадок.

За тридцать лет службы я видел много странного. Я видел явку с повинной, написанную стихами. Видел рапорт о задержании лося. Видел объяснительную, начинавшуюся словами «в тот вечер я был котом».

Но такого — такого я не видел.

— Денис? — Стася наклонила голову. — Ты чего завис?

— Ничего, — сказал я, не отводя глаз от строчек. — Просто у меня, кажется, появилось дело в парке…