Глава 13 · Перламутровые кувшинки
Штрафной квест: «Озёрная серенада»
Задание: Заставьте кувшинки петь.
Награда: 500 очков опыта, возможны дополнительные бонусы.
Штраф за провал: В радиусе трёх метров от вас в течение недели будет вянуть любая растительность. Включая газоны, клумбы и комнатные фиалки.
Время: до заката.
Рекомендация: Вспомните уроки ботаники. Или музыки. Или просто импровизируйте, мастер.
Окно висело прямо на уровне глаз, и апрельское солнце просвечивало его насквозь, как дешёвую плёнку. Заставить кувшинки петь. Отлично. Просто великолепно. Большей ахинеи в жизни не слышал!
Я вроде как приручитель, а не друид, чтобы дирижировать флорой. Штраф — вообще отдельная песня. Любая растительность будет увядать. Для владельца зоомагазина, который регулярно готовит зелья из свежих магических трав и кормит травоядных питомцев, стать ходячим гербицидом — это финансовая катастрофа.
Система, как обычно, выдала задачу и тактично устранилась, не оставив никакой инструкции. Мол, выкручивайся сам, опер, ты же умный.
— Ну так, мы идём? — переспросила Стася, пока я таращился в пустоту перед собой. Скупо кивнул и зашагал по тротуару.
Стася догнала и мягко положила руку мне на сгиб локтя, прижимаясь к плечу. В любой другой ситуации я бы оценил этот жест, но сейчас мысли были заняты совсем другим. Пока она что-то увлечённо щебетала про солнце, воздух и весну, я лихорадочно обдумывал, как заставить растение издать хоть какой-то звук.
Десять минут до Сокольников пролетели незаметно. Тоша топал впереди, изображая вожака. Трёхметровый громовой варан двигался неторопливо, веско и абсолютно игнорируя прохожих. Прохожие, в свою очередь, предпочитали не игнорировать Тошу и благоразумно расступались, освобождая нам дорогу.
Вход в прогулочную зону обозначала высокая арка — метров шести, сваренная из кованых прутьев и вся оплетённая лозой. Она оказалась живой: темно-зелёной, с длинными тройчатыми листьями, и от неё, если приглядеться, неторопливо ползли усики. Один потянулся к Стасе и потрогал её куртку.
— Ой, это же цеплючка! — прыснула девушка и отодвинулась. — Ну то есть её так у нас называют. А правильно — ластовень цепкий. Он просто трогает всё, что теплее воздуха. Как ребёнок.
— Обожаю растения, которые щупают прохожих.
Мы шагнули под своды арки.
И я тут же почувствовал, как невидимая, упругая плёнка скользнула по лицу. Магический барьер. Климатический контур или что-то в этом духе.
Контраст ударил по всем органам чувств разом. Ещё секунду назад мы были в прохладном московском апреле, где ветер заставлял прятать руки в карманы, а солнце только-только начало пригревать. А здесь… Здесь было лето. Настоящее, густое, напоенное ароматами.
Температура скакнула градусов на пятнадцать вверх. Воздух оказался влажным и тяжёлым, как в хорошей оранжерее, и пах так густо, что хоть ножом режь: мёд, прелая листва и пряность каких-то экзотических цветов.
Я огляделся, машинально сканируя периметр.
Никаких щупалец или кислотных луж тут не было. Всё выглядело вполне по-земному, но с явным магическим «передозом».
Деревья уходили в небо на такую высоту, что захватывало дух — настоящие дубы-великаны. Стволы вчетвером не обхватишь. Кора грубая, растрескавшаяся глубокими бороздами. Листья отливали сизым, как капустный лист.
— Обожаю здесь бывать! — Стася запрокинула голову, разглядывая деревья. — Нас сюда на первом курсе водили на практику. Профессор Ковров показывал, как правильно срезать магический мох, чтобы он не потерял заряд. А ещё тут есть аллея шепчущих ив! Если к ним прижаться ухом, можно услышать, как мана по стволу течёт.
Шепчущих? Хм, может и с кувшинками что-то в этом духе?
— Главное, чтобы ива в ответ ничего на ухо не шепнула, — усмехнулся я.
Вдоль ухоженных дорожек, вымощенных тротуарной плиткой, росли папоротники размером с микроавтобус. Я краем глаза заметил, как один из них свернул резной лист, когда мимо пробежал ребёнок. Цветы на клумбах не только тянулись к солнцу — их бутоны плавно поворачивались вслед за пролетающими крупными шмелями.
Всё здесь было живым, дышащим и переполненным свободной маной. Но у самого входа висела табличка: «Сбор растений — 100 г. на чел/сут. Оплата на выходе».
Тоша остановился, шумно втянул воздух. Его раздвоенный язык замелькал, выбрасывая искры. Ящер одобрял местный климат. Ему, как хладнокровному, пусть и магическому, такая парилка в самый раз.
— Жарко, — Стася стянула свою светлую куртку, оставшись в тонкой водолазке. Перекинула куртку через руку и с наслаждением подставила лицо солнцу. — Говорила же! Тут просто потрясающе!
Я молча расстегнул свою куртку, снял её и повесил на предплечье. Под ней на мне была обычная чёрная футболка.
— Надо выпустить Кошу, — негромко сообщил, оглядывая аллею.
Народу прибавлялось с каждой минутой. Мимо нас неспешно проплыла парочка пенсионеров с пуделем, а следом пробежала стайка подростков с телефонами наперевес.
— Но делать это прямо здесь, на глазах у почтенной публики, я не хочу.
Стася воровато оглянулась, глаза озорно блеснули.
— Пошли, — она потянула меня за рукав. — Тут недалеко есть отличное место.
Мы свернули с дорожки и шагнули в настоящий лес. Под ногами вместо твёрдого камня оказался влажный лесной опад — смесь прелых листьев, хвои и мягкого мха. Всё это хрустело и пружинило. Воздух здесь стоял неподвижно, пахло грибницей и нагретой корой.
А в подлеске цвело.
Незабудки — ковром, но не голубые, а с пурпурным отливом, будто каждый лепесток тронули лаком. Хохлатка. Медуница, у которой на одном кустике розовые и синие цветки одновременно. Папоротники разворачивали улитки молодых вай. Шмель размером с абрикос протарахтел мимо и врезался в куст.
Мы нашли уединённое место за стволом дуба, где ветви свисали почти до земли и создавали естественную ширму.
Я присел на корточки и вытянул руку.
Белая вспышка, короткая и мягкая, — и на палой листве возник Коша.
Первые две секунды рыжий не двигался вообще. Замер, как любой кот в незнакомом помещении: припал на передние лапы, зрачки во всю радужку. Уши развернулись вперёд, потом одно дёрнулось назад. Кожистые крылья чуть развернулись. Хвост вскинулся, собираясь ударить, если что-то страшное полезет. Ноздри работали как насос.
— Спокойно, мелкий, — я погладил его по загривку. — Просто лес, природа. Нужно привыкать.
Вокруг торчали корни толщиной с мою ногу, сверху нависал зелёный купол, а под лапами что-то подозрительно шуршало. Коша брезгливо поднял переднюю лапу, потряс ею, потом осторожно опустил на сухой лист. Лист хрустнул. Мантикорёнок отскочил на полметра и угрожающе зашипел на листву, выставив вперёд ядовитое жало.
Стася зажала рот ладонями, прыснув от смеха.
— Он что, никогда…
— Никогда, — подтвердил я. — Ни разу в жизни. По крайней мере, на моей памяти. А что было до — понятия не имею.
Я послал по ментальному каналу волну спокойствия. «Всё нормально. Это земля. Тут не страшно».
Коша недоверчиво скосил на меня янтарный глаз, убрал жало и принялся маниакально обнюхивать ближайший корень.
— Раз уж пошла такая пьянка, гулять так гулять, — вздохнул я и снова потянулся в пространственный карман.
Вторая вспышка, и на землю выскочил Лис.
Фенек Фатума, в отличие от мантикоры, панике не поддался. Его огромные уши мгновенно развернулись, фиксируя каждый шорох в лесу. Лис деловито пробежался вокруг дуба, уткнувшись мордой в землю, затем обнюхал глубокую трещину в коре, из которой сочилась сизоватая магическая смола.
Сделав свои выводы, фенек по-хозяйски поднял лапу и пометил дуб.
— Прекрасно, — сказал я. — Регистрация по месту пребывания оформлена.
Стася захохотала. Лис оглянулся на меня с абсолютно бандитской мордой и понёсся дальше. Мы двинулись сквозь заросли, стараясь идти параллельно главной аллее.
Коша передвигался короткими перебежками. Для него этот мир был слишком большим, слишком громким и полным запахов. Зато Лис чувствовал себя в своей тарелке. Нарезая круги вокруг нас, фенек вдруг наткнулся на Кошу и резко затормозил.
Его внимание привлёк ошейник. Лис вытянул шею, смешно шевеля носом, и принялся обнюхивать артефакт. На лбу у фенека на секунду мигнула светлая спираль. Коша терпел это ровно три секунды, а потом не выдержал и легонько хлопнул Лиса лапой по носу. Без когтей, чисто для порядка.
Лис воспринял это как приглашение. Он тявкнул, припал на передние лапы и рванул с места. Коша, забыв про страх перед лесом, с радостным мявом кинулся вдогонку. Уже через минуту они носились между деревьями, как два пушистых метеора — рыжий и песочный, поднимая в воздух вихри сухих листьев.
Замыкал нашу процессию Тоша. Варану игры мелочи были неинтересны. Он полз с грацией асфальтоукладчика, периодически замирая и вскидывая голову. На ветке сосны мелькнула крупная белка с подозрительно длинными, светящимися кисточками на ушах. Раздвоенный язык варана выстрелил наружу, собирая запах. Гребень на спине мигнул холодным синим светом.
— Тоша, фу! — строго сказала Стася, заметив его взгляд. — Мы не едим казённых белок!
— Слушай, — сказал я. — А тут что, отопление? Магией греют?
— Ой, нет. — Стася замотала головой. — Это грибница.
— Что?
— Грибница. Лет пятьдесят назад из Разлома сюда занесло споры. Или кусок мицелия, я точно не помню, нам на лекции говорили. С Огненной Земли.
— С архипелага?
— Только не с той! — она замахала руками. — Это данж так называется. Там всё вулканическое: гейзеры, пепел, тёплая почва, и вся флора приспособилась жить на горячем грунте. Оттуда и попало. Грибница разрослась под всем парком, она огромная, километры, и она выделяет тепло. Но при этом почву не сушит, наоборот, влагу держит. Её пытались истребить в семидесятых, а потом плюнули и сделали заповедную зону.
Она смущённо дёрнула плечом.
— Я в этом плохо разбираюсь, если честно. Я ж артефактор. У нас биологию читали один семестр, и я половину проспала.
— Да нет, всё логично.
Огляделся ещё раз, уже профессионально.
Грибница, которая греет почву. То есть корневая зона всю зиму работает при плюсовой температуре. Отсюда и гиганты: дуб, у которого корни не уходят в спячку, растёт круглый год, а дуб, который растёт круглый год пятьдесят лет подряд, — это уже не дуб, а секвойя средней руки. Отсюда и цветение не по календарю. Отсюда шмели размером с кулак.
И отсюда же, кстати, огромная нагрузка на почву. Такой лес должен жрать питание, как домна.
— Она их ещё и кормит, — сказал я вслух.
— Кто кого?
— Грибница — деревья. Микориза. Гриб оплетает корни и таскает дереву воду с минералкой, дерево гриба кормит сахарами. Обычное дело, у нас так вся тайга живёт. Просто тут этот симбиоз, видимо, на стероидах.
Стася посмотрела на меня с интересом.
— А ты откуда всё это знаешь?
— Читал, — сказал я. — В детстве. Вместо мультиков. Получается, магический купол здесь служит только для сдерживания?
— Ага, — девушка быстро покивала. — Не даёт грибнице и спорам распространяться. Пыльцу растений удерживает. Тепло тоже, чтоб меньше рассеивалось.
Деревья внезапно расступились, и мы вышли к озеру.
Оно лежало в чаше парка, гладкое и огромное. Вода была тёмная, торфяного оттенка, и от этого отражения получались невозможной чёткости: перевёрнутые дубы, плывущие облака, солнце — и всё чуть темнее оригинала, будто озеро показывало не сегодняшний день, а вчерашний.
По берегам стояли ивы, опустив в воду длинные пряди. У южной оконечности начинались камыши, оттуда доносился утиный говор. Над поверхностью висели стрекозы — крупные, с металлически-синим брюшком. Они зависали, дёргались вбок на полметра и снова зависали.
— Денис, смотри, — Стася указала на воду. — Вот они!
Я проследил за её пальцем и остолбенел.
Потому что ожидал увидеть кувшинки. Ну, может, чуть крупнее обычных, может, блестящие. Но то, что покачивалось на воде метрах в тридцати от берега, ломало все шаблоны.
Они были гигантскими. Листья размером с хорошие обеденные столы лежали на воде плотным ковром. А над ними возвышались цветы. Бутоны величиной с казан раскрыли свои лепестки навстречу солнцу. И они действительно были перламутровыми.
Никаких магических спецэффектов. Лепестки переливались глубоким, благородным блеском, как внутренняя сторона морской раковины. Под лучами солнца по ним пробегали волны от нежно-розового до жемчужно-голубого и слепяще-золотого. Они казались вырезанными из драгоценного камня, но при этом оставались живыми, трепещущими на слабом ветру.
Это было невероятно красиво. Завораживающе.
Вот только насладиться природой в тишине не вышло. Вокруг озера вилась широкая мощёная набережная, и там яблоку негде было упасть. На большой смотровой площадке толпились туристы с камерами, вспышки сверкали одна за другой. Чуть поодаль гудело летнее кафе: звенела посуда, кричали дети, пахло сладкой ватой и жареным мясом.
— Туда мы не пойдём, — решительно сказал я, оценив плотность толпы. С мантикорой и трёхметровым вараном соваться в это броуновское движение — верный способ устроить локальный апокалипсис.
— Давай обойдём по кромке, — кивнула Стася. — Там, за изгибом, должны быть тихие места.
Мы двинулись по узкой тропинке вдоль самого берега, уходя от шумной набережной. Вскоре шум толпы стих, поглощённый густой растительностью. Нашли идеальное место: уединённую лавочку, скрытую под ветвями огромной раскидистой ивы. Её ветви спускались прямо к воде, образуя уютный зелёный шатёр.
Мы сели. Звери расположились рядом. Коша, устав от беготни, забрался на прогретый солнцем валун у воды и принялся вылизывать лапу. Лис, у которого энергия била ключом, немедленно решил, что варан — это большая забавная коряга, которая почему-то ходит. Он подскочил к Тоше сбоку, задрал зад и коротко тявкнул, а потом… цапнул варана за кончик хвоста.
Тоша повернул массивную голову. Его сапфировые глаза с вертикальными зрачками сфокусировались на фенеке. Гребень слабо засветился. Варан приоткрыл пасть, и я чётко уловил его мысль: он не собирался играть. Он прикидывал, пролезет ли этот ушастый комок шерсти ему в глотку целиком, или придётся рвать.
— Не советую, — сказал я.
— Тоша! — Стася хлопнула ладонью по колену. — Место!
Варан подумал, отвернулся и растёкся по прохладному песку, демонстрируя оскорблённую невинность. Лис, поняв, что с этим бревном каши не сваришь, убежал копать ямку под корнями.
Я смотрел на воду и думал.
И как заставить их петь?
— Стась, — сказал я. — Дурацкий вопрос. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кувшинки пели?
Девушка обернулась.
— Пели?
— Ну, звучали. Издавали звуки.
— Не-ет. — Она задумалась всерьёз, наморщив лоб. — Точно нет. Они просто очень редко цветут, и пыльца у них дорогая, её алхимики берут. И всё. Никакого пения. А почему ты спрашиваешь?
— Слышал байку, — сказал я. — Проверяю.
Ладно. Раз материала нет, будем работать с тем, что есть, но сначала… Я вытянул руку вбок, и возле лавочки несколько раз полыхнуло белым.
Блёстка сразу полетела вверх, свечкой, оценивать периметр. Маруся приземлилась мягко, на четыре лапы. Черныш появился растерянным чёрным комочком прямо у меня на коленях. Пых плюхнулся в песок. Ранго возник на спинке лавочки, где немедленно и без предупреждения стал цвета облупившейся зелёной краски.
— Отдыхаем, — сказал я вслух и продублировал по связи, каждому: «Свободны. Гуляйте. Далеко не уходить. Людей не пугать».
Пых, не открывая глаз, переполз под лавочку, в тень, где песок был холоднее, вздохнул и захрапел. Хомяк умеет расставлять приоритеты.
Стася подобрала с песка небольшой голыш и кинула по воде, но тот не отскочил, а просто утонул.
— Блин, никогда не получается, — посетовала она, подобрала ещё один, но кидать не стала. Села обратно на лавочку рядом со мной и повертела его в пальцах.
Я посмотрел на ближайшую кувшинку и мысленно потянулся к ней.
«Глубокая оценка».
ОТКАЗ! Задание звучало «заставьте кувшинки петь», а не «прочитайте у Системы, как заставить кувшинки петь». Не жульничайте.
— Ах ты ж, зараза! — возмутился я вслух.
— Что? — не поняла Стася.
— Комар укусил, — соврал я и для убедительности шарахнул себя ладонью по руке.
Слева раздался скрежещущий звук. Коша облюбовал один дуб и теперь самозабвенно точил об него когти, вытянувшись во весь рост и оставляя на коре длинные борозды. Драл он с оттяжкой, всем корпусом, и морда у него была такая, будто он открыл смысл жизни. Из-под когтей летела труха.
— Скоро диваны драть начнёт, — прокомментировал я.
— Он крупный, нужно больше диванов, — философски заметила Стася и бросила второй камушек в воду. Тот булькнул, по поверхности разошлись круги.
На этот «бульк» прибежал Лис. Навострил уши, глядя на водную гладь и тявкнул. Его отражение пошло рябью. Утка, плававшая метрах в трёх от берега, посмотрела на фенека с презрением всех водоплавающих мира и отгребла на полметра. Пушистик тявкнул снова, для порядка.
Маруся увидела варана — и мгновенно оказалась на нижней ветке ивы. Пара скачков, и вот она уже вне досягаемости его пасти. Там, в безопасном далеке, мартышка принялась сосредоточенно перебирать пальцами свою латунную шерсть на хвосте, изображая полную занятость.
Черныш у меня на коленях свернулся и заснул. Стася уставилась на него голодными глазами.
— Можно?
— Конечно, бери.
Она уже протянула руки, но замерла на полпути. Опасливо прикусила губу.
— А он… меня не проклянёт?
— Только если ты его схватишь за шкирку и потрясёшь.
— Я не буду! — девушка сдула с лица прядку и светло улыбнулась.
— Тогда не проклянёт.
Она подняла тёплого котёнка обеими ладонями, как драгоценность, и уложила на свои колени. Черныш зевнул во всю розовую пасть, потоптался, воткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал. Стася выдохнула так, будто её только что помиловали. Пальцы девушки зарылись в чёрной шёрстке и начали гладить и чесать. Мурчание стало громче, котёнок совсем разомлел и стал причмокивать во сне.
А я в качестве альтернативного источника информации достал «Рунофон». Поиск: «Перламутровые кувшинки Сокольники». Получил восторженные посты, фотографии, расписание «Дня Кувшинок». Пролистал шелуху и добрался до архивного материала: скан методички семидесятых годов, оцифрованный каким-то энтузиастом.
«Отчёт о результатах интродукции водной культуры в водоём № 2 Императорский парк Сокольники».
Прочитал внимательно. Клубни, семьдесят три штуки, доставлены из Разлома с болотной экосистемой. Высажены на глубине от полутора до трёх метров. Приживаемость — двадцать процентов. Дальше шло интересное.
«В первые сезоны отмечено ежегодное цветение с сопутствующим акустическим феноменом (низкочастотные модулированные колебания, воспринимаемые как протяжное пение). Феномен вызывал интерес посетителей парка. К 1961 г. акустическая активность прекратилась. Цветение перешло в нерегулярный режим (интервал 8–12 лет). Причины не установлены».
Пели каждый год, а потом резко замолчали. И цвести каждый год тоже перестали. Не постепенно, а в один момент. Значит, это не два разных феномена, а один.
— Вот же хренотень… — сказал вслух и убрал телефон.
— Что? — Стася на секунду оторвалась от поглаживаний.
— Просто нужно немного подумать.
— Думай, — великодушно разрешила Стася и вернулась к котёнку.
Активирован навык: «Поиск жизни»
Я закрыл глаза. Мир вокруг никуда не делся, просто отступил на шаг. Справа — спокойное дыхание Стаси и ровное тарахтение Черныша. Утки перекрикивались в камышах: «Кря-кря-кря!» И следом плеск, будто кто-то шлёпнул ладонью по воде. Комар тонко ныл у левого уха. Листва ивы шелестела, и звук у неё получался не как у осины — не дребезжащий, а мягкий, сыпучий.
Двинулся дальше, вперёд. Распустил восприятие по воде. Сначала пришёл фон: густой, ровный, сплошной. Растительная масса не даёт очертаний, она просто есть. Как гул трансформаторной будки или работающего вентилятора. Кувшинки ощущались именно так. Нет нервной системы, нет фокуса, не за что зацепиться, не с кем разговаривать. Всё равно что пытаться выйти на связь с обоями.
Значит, надо глубже. Точнее, надо нырять. Я откинулся на спинку лавочки. Никогда ещё не ставил таких опытов над своим мозгом. Но что поделать? Развиваем экстрасенсорные навыки в полевых условиях.
Ветер прошёл по коже предплечий, обдул лицо. Солнце пятном лежало на веках, тёплое, оранжевое. Хорошо.
И я нырнул.
Ощущение оказалось абсолютно физическим. Как будто с разбега уходишь в воду, и она смыкается над головой. Свет меркнет, звуки уплощаются, давление наваливается со всех сторон разом. Тёмная торфяная толща. Взвесь. Косые столбы света, гаснущие на глубине двух метров.
Рыбы. Они пришли не образами, а ощущениями. Плотная стайка мелочи у самой поверхности — уклейки или верховки. Эти ребята воспринимались как одна большая нервная искра, дёргающаяся туда-сюда без всякой мысли. Ниже, у стеблей, возились караси: медленные, тупые и очень довольные. Ещё ниже, в тени коряги, лежала щука — узкий холодный сгусток чистого намерения, направленный вперёд, как стрелка компаса.
Я потянулся к карасям. Послал простое: «тихо, спокойно, я не съем». Карась повернулся боком и сообщил:
«Ил вкусный».
«Понял. А наверху, где большие листья, там что?»
«Ил вкусный. Личинка! Очень вкусная».
Отдельная часть моего сознания вежливо интересовалась: «Денис Валерьевич, майор полиции в отставке, вы сейчас всерьёз опрашиваете карася в качестве свидетеля? По делу о непоющих цветах?»
В прошлой жизни за такое меня бы отвезли на Канатчикову дачу. Я двинулся дальше, к зарослям, вниз, к самому дну, туда, где вода становилась совсем чёрной, а ил лежал слоем в полметра.
И там я на что-то наткнулся. Большое. Холодное. И очень, очень старое — с той специфической густотой ощущения, которая бывает только у долгоживущих. Но оно живое, с нервной системой, хоть и странной. Существо даже не заметило меня. Просто оказалось рядом, как оказывается рядом стена, если идти в темноте.
Я отшатнулся… и непроизвольно вылетел наверх, к солнцу, к иве, к комарам.
Дёрнулся всем телом.
— Ой! — Стася прижала к себе котёнка. — Что случилось? Ты вздрогнул.
— Просто случайно заснул, — отмахнулся я, а сердце колотилось как заведённое.
Блёстка немедленно нарисовалась передо мной с проверкой. Полетала рядом ломаными линиями и унеслась к воде. Крохотная птичка зависла, дёрнулась вбок, снова зависла, и мошкара над камышами стала стремительно редеть.
Пых выбрался из-под лавки на солнышко. Обнюхал какой-то корешок, погрыз. Перевернулся на спину, раскинув лапы, и продолжил спать. Живот у него подрагивал в такт дыханию.
Слева от меня, на камне возле воды, что-то щёлкнуло. Я скосил глаза. Кусок минерала вдруг оказался хамелеоном. Ранго проявился на долю секунды — ярко-зелёный, с независимо вращающимися глазами. Втянул язык вместе с прилипшим комаром, деловито прожевал и снова слился с камнем.
— Молодец, — сказал я тихо. — Вот тебе премия.
Коша тем временем гонял мелких птиц.
Синицы расселись в кронах, к земле спускались только за семенами, и мантикор караулил их из-за корня. Караулил он, надо сказать, отвратительно: хвост ходил ходуном, задние лапы приплясывали на месте, а в последний момент он всегда прыгал слишком рано.
Птички улетали с возмущённым «ци-ци-ци». Взлетали сухие листья, взмывали вихрем и оседали. Котёнок разворачивался, встряхивался и трусил обратно за корень, очень довольный собой.
У воды происходила другая драма. Лис нашёл какую-то тряпку — грязный обрывок брезента. И, естественно, тряпка оказалась в пасти у Тоши. Фенек ухватился за свободный конец и упёрся всеми четырьмя лапами. Дёрнул. Зарычал тоненько. Дёрнул ещё раз, отскочил, снова вцепился и замотал головой.
Варан просто держал. Не тянул, не рычал, но и отпускать не собирался. Просто держал и смотрел, как фенек скачет вокруг.
— Так, — сказала Стася, наблюдая. — Мне кажется, у них получается подружиться.
— Просто Тоше запретили его жрать, вот он и отыгрывается иначе.
Я потёр лоб, потом провёл обеими руками по лицу и попытался встряхнуться.
— Слушай, — сказала Стася. — Ты какой-то… не отдыхающий. Наоборот, напрягающийся. Сидишь, будто пытаешься решить, как выносить мебель из горящего дома.
— Почти угадала, — отозвался я. — Считаю квартальную выручку в уме.
— Врёшь, — фыркнула девушка и почесала котёнка под подбородочком.
— Вру, — согласился я.
И понял, что действительно вымотался. Во рту пересохло. В висках стоял тупой гул — не боль, а именно гул, будто в голове работал насос. Так бывает после восьми часов на камерах наблюдения: вроде сидел на стуле, а как разгружал вагон.
Открыл интерфейс.
Свободные очки характеристик: 5
Ого, совсем замотался и напрочь про них забыл. Так-с, развернём все характеристики и посмотрим, куда вложить.
Сила: 12. Ловкость: 9. Выносливость: 13. Интеллект: 11. Воля: 31. Восприятие: 7.
Всё ясно. Воля — тридцать один. Красивая, жирная, страшная цифра, которой можно приручать зверей выше своего ранга. А Восприятие — семь. Я туда ни одного очка ещё не добавлял. Это как поставить на «Жигули» двигатель от гоночного болида, оставив штатные фары. Мощность есть. Дороги не видно.
Ныряя в озеро, я так измотался, потому что пытался продавить огромный объём информации через игольное ушко. Интеллект тоже не на высоте. Одиннадцать. Выше среднего, но всё равно мало. Притом что именно он даёт основной прирост маны. А магическая энергия у приручителя это не роскошь, а расходник, который я жгу вёдрами.
Короче, сам себе устроил роскошный перекос. Качал только то, что уже хорошо работает. Пора срочно исправлять! Два очка — в Интеллект. Три — в Восприятие.
Характеристики обновлены. Интеллект: 13. Восприятие: 10
Резерв маны: 249/249
Примечание: Поздравляем. Вы наконец-то вспомнили, что у мозга есть не только упрямство!
И меня окатило, как будто изнутри, по мозговым извилинам, прошла холодная чистая вода. Гул в висках утих. Картинка мира стала резче, звуки начали восприниматься чётче, будто с фильтрацией по частотам. Я вдруг услышал, как в прибрежных зарослях шуршит конкретная камышовка, как ива над головой поскрипывает веткой о ветку, как сопит возле лавки Пых… хотя вот этот звук и так перекрывал все остальные. Какой там сопит? Храпит на всю округу!
Ощущение было такое, будто я двенадцать часов проспал.
— Ты чего улыбаешься? — подозрительно спросила Стася.
— Отдохнул, — сказал я.
— Странный ты сегодня. Хотя… ты всегда такой.
Активирован навык: «Поиск жизни»
Второй нырок вышел совсем другим. Не продавливание, а плавное погружение. Легко, как выдох. Я прошёл сквозь уклеек, мимо карасей, мимо щуки — та ощутила меня и ушла глубже. Опустился ко дну.
Существо сидело там, как картофелина в лунке. Зарытое в ил полностью, целиком. Округлое, шириной с колесо от грузовика, плотное. Ни глаз, ни плавников, ни рта, ни конечностей. Но ощущалось оно не как обычное растение, а как разумное существо. Ну, пусть не разумное, но всё же обладающее фокусом внимания.
Клубень. Один из тех семидесяти трёх, что закопали здесь ещё до развала Империи. За семьдесят лет он вырос до размеров бочки и, кажется, обзавёлся чем-то вроде мнения.
Клубневик. Пусть будет клубневик, надо же как-то называть фигуранта. Я осторожно коснулся его сознанием. Отозвался этот господин неохотно. Так отвечает вахтёр, оторванный от кроссворда.
«Занят».
«Чем?»
«Цвету».
И я вдруг увидел это целиком: от него вверх, сквозь толщу воды, уходили корневища и черешки — десятки, толстые, как канаты. На верхнем конце каждого сидел лист и цветок. Все перламутровые кувшинки на этом участке озера принадлежали ему. Были частью единого организма. Он не «под кувшинками». Он и есть кувшинки.
«Красиво цветёшь», — послал я.
«Знаю».
«А петь?»
Постарался собрать ощущение звука, чтобы передать, о чём речь. Получился образ: вибрация, идущая по воде, протяжная, тёплая, зовущая. Не удержался и прибавил к этому: «Спой, светик, не стыдись».
И вот тут его проняло. Ответ пришёл пластом ощущений, спрессованных и очень старых. «Пел. Долго пел. Звал. Никто не пришёл. Пел снова. И опять никакого толка. Пел третий раз — впустую. Дорого. Пусто. Больше не пою. Жду».
В конце последовал тяжёлый, накопленный за десятилетия голод. Не по еде. По завершению. Цветок, который никто не опылил. Никакого потомства до самой старости. Это жизнь, прожитая зря.
Всё встало на свои места. Кувшиночные серенады — это не песня. Это реклама. Акустический канал привлечения опылителей, заточенный под конкретную аудиторию из болотного Разлома. Аудитория осталась дома. Реклама крутилась в пустоту три сезона подряд, сжигая ману, — и организм, будучи разумным ровно настолько, чтобы считать издержки, свернул кампанию.
А заодно перевёл цветение в аварийный режим: раз в десять лет, на всякий случай, вдруг кто забредёт. Он не разучился петь. Цветочек обиделся.
Я расширил восприятие и прошёлся по дну озера. Теперь, с десяткой Восприятия, это стало заметно проще. Ещё один такой же, в северной части. Ещё два у восточного берега, поменьше. И дальше, у камышей, что-то совсем крупное.
Хорошо. Значит, вопрос решается не уговорами.
Вопрос решается опылителями.
Осталось только понять, кого же нанять на эту роль?