Глава 14 · Кандидат

Я вернулся в собственное тело, как возвращаются из глубокого погружения — рывком, с ощущением, что барабанные перепонки только что выровняли давление. Шумно выдохнул, открыл глаза.

Мир никуда не делся. Он просто жил своей жизнью.

Солнце просвечивало сквозь ивовую листву и рассыпалось по песку мелкими подвижными пятнышками. Пахло тёплой корой, тиной и почему-то мёдом. Над водой висели стрекозы, вдали крякали утки. Рядом сидела Стася и самозабвенно тискала Черныша.

— А кто это у нас такой чёрненький? А кто это у нас такой лапушка? Ты же лапушка, да? Ты же самый настоящий милаха…

Котёнок лежал у неё на коленях кверху пузом, как шерстяной носок, и мурчал с таким звуком, будто внутри у него работает маленький трактор. Одна передняя лапка периодически подёргивалась во сне.

— Как медитация? — спросила девушка, не отрываясь от котёнка.

— Нормально, — я потёр лицо ладонями. Кожа была тёплая, слегка стянутая от солнца. — Узнал много нового о местной флоре и фауне.

— Прямо-таки узнал?

— Карась мне сообщил, что ил вкусный. Дважды.

Стася засмеялась — негромко, чтобы не будить Черныша.

— Нет, серьёзно, — она повернула ко мне голову. — Это, наверное, удивительно — уметь вот так… общаться с природой. Слышать всех.

— Удивительно, — согласился я. — Только мозги от этого могут расплавиться и вытечь через уши. Тонкой такой струйкой.

— Ну а как ты хотел? — она пожала плечом. — Приручение — это разновидность ментальной магии. Одна из самых тяжёлых, кстати. У нас в МГАМИ есть факультет зоомагии, там ребята после практики ходят как… — она поискала сравнение, — как выжатые тряпочки. Бледные, с синяками под глазами. Им даже запрещают больше двух часов подряд работать со зверями, у них норматив, чтоб не перегрели извилины. Кстати, а ты не думал о поступлении?

— Стася, — сказал я с лёгкой укоризной. — У меня магазин, времени и так ни на что не хватает. Не вижу я себя студентом, нужно думать о бизнесе.

— Ну… есть заочное отделение. Но придётся сдавать экзамены по полной программе.

— Хорошо, обязательно подумаю, — сказал, чтоб не обидеть.

Если я и поступлю на заочку, то в силу крайней необходимости. Для реальной работы у меня есть собственная магия, знания из прошлой жизни и Система, так что учебники если и почитаю на досуге, то исключительно в целях закрытия белых пятен.

Я кивнул на Тошу. Варан лежал на прогретом песке, распластавшись всем немаленьким туловищем, и щурил сапфировые глаза.

— У вас зверей с собой на занятия брать всем можно? Не только зоомагам?

— Всем. — Стася задумчиво провела пальцем по головке котёнка. — Вообще, приходить с прирученным зверем — это…

Девушка осеклась. Я усмехнулся и закончил за неё:

— Статусно.

— Ну… да, — она неловко улыбнулась и посмотрела в сторону. — У нас на потоке только треть ребят с питомцами. Их сразу видно, они как бы… отдельно. Только я Тошу таскаю не поэтому.

— А почему?

— А куда его девать? — она сказала это резко, почти обиженно. — Просто запирать на весь день, пока меня нет? Чтоб как в зоопарке сидел? Мама его не любит. Говорит, что от него в доме пахнет болотом. Тётя Клава, домработница, вообще боится, один раз он у неё сырую курицу со стола стащил, так она увольняться собиралась. А папе…

Пауза получилась короткая, но такая, что в неё можно впихнуть «Войну и мир». Девушка закончила:

— А папе некогда обращать внимание на то, что не про бизнес.

Я промолчал. Есть вещи, на которые лучше не отвечать вслух, особенно если ты знаешь про её отца чуть больше, чем она сама.

Забавно, я же вообще не думаю о ней как о «дочери Беломора». Совсем. Есть Виктор Аркадьевич — холодный змей, который методично душит мелкие зоомагазины по всему городу, чтобы выстроить свою уютную монополию. И есть Стася, которая паяет разрядники, вправляет камни в ошейники и таскает на пары гигантскую ящерицу, потому что дома Тошеньку никто не любит.

Вопрос только в том, что будет, когда она узнает о делах отца? Не разозлится, нет. Просто окончательно разочаруется. А это гораздо хуже и гораздо медленнее проходит.

Ладно. Сейчас есть дела поважнее. Например, заставить цветы петь.

Пых спал на песке, раскинув лапы. Живот мерно вздымался, округляясь, как пушистый бейсбольный мяч. Раз в полминуты хомяк всхрапывал так, что вздрагивала листва.

Маруся всё-таки спустилась с ивы. Убедившись, что варан её не преследует, Лекарская макака нашла на земле упавший плод — колючий, размером с кулак, буро-зелёный, похожий на каштан-переросток. Теперь она сосредоточенно тыкала в него палочкой. Тыкала не абы как: перехватывала палку, меняла угол, пробовала подцепить под шип. Латунная шерсть на её загривке блестела, как надраенный самовар.

Лис бросил тряпку и переключился на здоровенное бревно. Старое, ошкуренное водой, оно лежало одним концом на песке, другим уходя в воду. И на нём, у самой границы, сидел Коша.

Он смотрел вниз, на своё отражение. Отражение смотрело на него. Коша наклонил голову. Отражение наклонило голову. Котёнок вытянул шею и понюхал воду — так близко, что почти коснулся её носом. Резко отдёрнулся.

Потом очень осторожно, будто пробуя горячее, протянул переднюю лапу и коснулся поверхности. По зеркалу пошли круги, и котёнок в озере рассыпался на дрожащие полосы.

Коша отдёрнул лапу и с брезгливым видом затряс ею в воздухе — быстро-быстро, как делают все кошки мира, наступив в лужу. Потом тряхнул ещё раз, для верности. Посмотрел на успокоившуюся воду.

И снова полез трогать.

— Он с ума сойдёт быстрее, чем вода перестанет колыхаться, — заметила Стася.

— Ему два месяца, он изучает мир эмпирически, — я позволил себе усмешку. — Ставит опыт. Повторяемость результата — основа науки.

— Угу, а потом булькнется вниз, и будешь его сушить, — умилилась Стася и помассировала лапку Чернышу.

На бревно взлетел Лис.

Фенек подскочил сзади, припал, замер… и мягко, совершенно щенячьим движением прикусил мантикору за холку. Коша взвился с воплем оскорблённого достоинства.

Бревно качнулось. Оба зверя разъехались лапами в разные стороны, Лис ушёл задом к воде, Коша — вбок, крылья распахнулись сами собой и захлопали, гоняя воздух. Полсекунды они балансировали над озером, вцепившись когтями в мокрое дерево.

Потом Коша совершил манёвр, достойный протокола: обогнул фенека по внешнему краю бревна, прижавшись брюхом к древесине, спрыгнул на песок и бодрой трусцой ушёл на берег. Весь его облик сообщал, что именно это и планировалось с самого начала. Лис остался на бревне, тявкнул ему вслед и сел, довольный собой.

— Ничья, — сказал я.

Поднялся, стряхнул с джинсов налипший песок. Мышцы ныли приятной ленивой ломотой — так бывает, когда долго сидишь неподвижно.

— Пройдусь. Ноги затекли.

— Я с тобой! — Стася вскочила, придерживая Черныша обеими руками. Котёнок недовольно мявкнул, поворочался и снова засопел. — Ой, тише-тише, малыш. Мы просто гуляем.

Пошли вдоль воды. Под ногами хрустел мелкий гравий вперемешку с сухими ивовыми листьями — узкими, свернувшимися в трубочки.

— Тут просто нереально красиво, — Стася запрокинула голову, подставляя лицо солнцу. — Я вот всерьёз думаю: а зачем куда-то ехать? Все летят в Сочи, в Турцию, а тут вот оно, десять минут от метро — и лето. И воздух такой… густой.

— Мхом пахнет, — добавил я.

— Мхом, и цветами, и шашлыками! — она принюхалась. — Аллея шепчущих ив вон там, за поворотом. Мы туда зайдём, ладно?

— Обязательно.

— И вообще, Тоше очень полезно на природу выбираться, — продолжала она. — Правда-правда. Он дома дуреет. Ему же надо когти стачивать, а у нас в квартире что? Паркет и обои. Он в прошлом месяце ободрал угол в коридоре до штукатурки. Ты бы видел мамино лицо! А тут — кора, деревья, песок…

Мы шли по кромке. Слева поднимался подлесок, справа лежало озеро. И тут я увидел то, что искал. Метрах в пяти от берега, там, где вода едва прикрывала песчаную отмель, покачивались три кувшинки.

Я сел на корточки и начал расшнуровывать кроссовки.

— Дэн, — Стася обернулась. — Ты что, в воду собрался?

— Мне очень нужен образец.

— Какой ещё образец?

— Который плавает вон там. Я быстро. Если увидишь людей в форме охранников парка… ну, посигналь мне.

Носки я сунул в кроссовки, джинсы закатал до колена. Трава у берега оказалась колючей и мокрой, а дальше пошёл песок — сырой, плотный и прохладный. Пятки продавливали в нём аккуратные лунки, и в них тут же натекала мутная вода. Чвяк. Чвяк. Песчинки лезли между пальцев, но подошвам было очень приятно пройтись вот так, без обуви.

Вода приняла ступни неожиданно ласково. Не ледяная, как положено апрельскому водоёму, а парная, градусов двадцать. Я зашёл по щиколотку, потом чуть глубже. Дно под ногами стало вязким, ил проседал, и каждый шаг сопровождался тихим чмоканьем и всплывающими со дна пузырьками. Пахнуло тиной.

Ближайший лист лежал на воде тёмно-зелёным блином метра три в поперечнике, с загнутым вверх бортиком, как у противня. Я осторожно надавил на него ладонью. Не прогнулся. С изнанки проглядывала сеть толстых рёбер-жилок, как каркас надувной лодки.

— Теперь проверим гипотезу, — пробормотал я и перенёс на него вес.

Лист просел сантиметров на пять, вода поднялась по краю, но выдержал. На ощупь он напоминал мокрую покрышку — упругую и предательски скользкую. Пришлось балансировать на карачках по этой зелёной резине, чтобы не уехать лицом в торфяную воду.

— Денис, ты ненормальный! — восхищённо сообщили с берега.

Я подобрался к самой сердцевине гигантского цветка. Вблизи перламутровые лепестки выглядели ещё фантастичнее, переливаясь разными цветами. Каждый состоял из тончайших слоёв, и свет, проходя сквозь них, разбивался на розовое, голубое и золотое. Как срез раковины. Живой, тёплый на ощупь, чуть влажный.

Но странное дело — цветы совершенно ничем не пахли. Никакого нектара или сладости. Просто запах озёрной воды.

Вокруг массивного пестика толпились крупные мясистые тычинки. Я пригляделся к пыльникам — и вот тут стало по-настоящему интересно. У земных растений пыльник в сезон лопается сам, вываливая пыльцу наружу: бери кто хочет. А эти остались плотно запечатаны в полупрозрачную оболочку.

Я подцепил один ногтем. Капсула поддалась с сухим щелчком, и наружу вылезла густая, почти маслянистая пыльца — тяжёлая, липнущая к коже.

Всё сложилось окончательно.

Цветок без аромата. Цветок не похож ни на что местное. И до пыльцы просто так не добраться — нужно сознательно прокусить упаковку. Это не «прилетел, вымазался, улетел». Это работа для того, кто знает, что делать. Специалист с родины, из болотного Разлома. Вот кто здесь нужен.

В этот момент сверху спикировала лазурная молния. Блёстка заложила крутой вираж вокруг моей головы, несколько раз зависнув в воздухе в считанных сантиметрах от носа. Её переливное оперение искрилось на солнце, рассыпая вокруг крошечные голубые блики. Птичка явно проводила инспекцию: не утонет ли хозяин, не сожрёт ли его этот гигантский салат и вообще — почему он решил присесть на еду?

— Всё отлично, Блёстка, — спокойно сообщил я, стараясь не навернуться со скользкого листа. — Просто решил понюхать цветочки.

Колибри с сомнением наклонила голову, затем опустилась ниже, к жёлтым тычинкам. Она облетела одну из них, внимательно изучив запечатанную капсулу с пыльцой. Решив, что этот «десерт» явно не её размера, требует слишком много усилий для вскрытия, и вообще её профиль — нектар, а не пыльца, птичка чирикнула и стремительно унеслась обратно к ивам. Там много вкусных мошек.

Тут с берега донеслось протяжное:

— Мя-я-я-у-у-у!

Я обернулся. На песке возле Стаси уже сидели Коша и Лис. Мантикорёнок смотрел на меня с таким выражением морды, будто я решил бросить их всех и уплыть в дальние края вот на этой зелёной «лодке». Фенек просто сидел рядом, шевеля ушами и шумно дыша с открытой пастью.

— Смотри, как они тебя любят! — крикнула Стася. — Переживают, Дэн! Срочно возвращайся на сушу, пока тебя не утащила какая-нибудь очень большая улитка!

— Минуту! — крикнул в ответ и послал питомцам успокоительную волну.

Потянулся рукой вбок, в пустоту. Пальцы сомкнулись на знакомом шуршащем крае, и с короткой вспышкой в ладони оказались два зип-пакета.

— Извини, — сказал я цветку и аккуратно, у самого основания, отломил четыре тычинки. Они хрустнули, как молодой стручок. — Это для науки. И для твоей же пользы.

Тычинки отправились в первый пакет.

Со вторым пришлось повозиться. Нужен лепесток, а они плотные как замша и размером с лист для принтера. Я достал нож и отделял его медленно, придерживая цветоложе, чтобы не сорвать соседние.

— Надеюсь, ты на меня не обидишься.

Спрятав добычу во второй пакет, я отправил всё обратно в пространственный карман. Плюх! Брызги до колен, вода снова обняла щиколотки, ил мягко засосал ступни. Спрыгнув с резинового листа, я побрёл по тёплому мелководью обратно на берег.

— Ты сейчас похож на сумасшедшего браконьера-ботаника, — с улыбкой заявила Стася, глядя, как я выбираюсь на сушу. — Трогать цветущие кувшинки запрещено правилами парка.

— Тсс, мы никому не скажем.

— Так ради чего мы грабим государственные клумбы?

— Ради искусства, — ответил я, отряхивая мокрые ноги от налипшего песка. — И чтобы помочь растениям вернуть голос.

Стася сначала открыла рот. Но, подумав, закрыла. Видимо, решила просто посмотреть, что же я буду вытворять дальше.

Коша собирался потереться о мои ноги, но тут же понял, что они мокрые. Фыркнул, отвернулся и, вместо демонстрации безграничной привязанности, предпочёл броситься на фенека — привстал на задних лапах и сграбастал Лиса в объятия, сразу же прикусив. Началась кутерьма. Из-под звериных лап взметнулся песок, и два пушистых ребёнка унеслись скакать по пляжу.

— Вот и вся любовь, — покачал я головой, но уголки губ дёрнулись вверх.

— Это называется «безусловная любовь с условиями», — хихикнула Стася. — Первое условие: никаких мокрых ног!

Кроссовки я натянул без носков. Мы пошли в обратную сторону. Кувшинки продолжали безмятежно переливаться над поверхностью. Но я не смотрел на цветы. Я смотрел на коряги, на стволы, на нижнюю сторону листьев, на щели в коре, на трухлявый пень.

О, вон отличный кандидат!

Полусгнивший ствол уходил в воду. Я отодрал пласт коры — она отошла целиком, с влажным чмоканьем, и под ней открылся собственный мир: ходы короедов, светлая труха, две мокрицы, тут же свернувшиеся в шарики, и тонкие белые нити грибницы, оплетающие древесину, будто кто-то пролил сгущённое молоко.

От дерева пахнуло погребом и сладковатой гнилью. Ветер прошёл по берегу, поднял с воды тёплую волну воздуха, шевельнул мне волосы. Солнце грело затылок. Где-то в камышах ругались утки.

— Ты что ищешь? — не выдержала Стася.

— Жука.

— Какого жука?

— Хорошего. Такого, чтобы крупный.

Хороший и крупный нашёлся на четвёртом пне. Он сидел под отставшей корой. Чёрно-бурый, с бронзовым отливом, надкрылья в мелкую продольную насечку. Длиной сантиметров пять, а с усами и того больше. Скрытник. Точнее, что-то из скрытников, потому что в норме эти жуки размером с ноготь.

Насекомыш замер, притворяясь мёртвым, потом побежал по гнилушке, быстро перебирая лапами. Я мысленно успокоил его. Жук остановился, задумчиво шевеля усами.

«Поверхностная оценка».

Скрытник-великан смолистый (Ранг F, Уровень 0). Обычный жук, выросший в магической теплице до неприличных размеров. Приручить нельзя: ядра нет, маны нет, амбиций нет. Зато самый крупный жук в парке.

— Ф-ф-фу-у-у, — очень тихо выдавила Стася у меня за спиной. — Он огромный. Он просто ужас какой огромный!

— Он безобидный, — уточнил я. — И у него хорошо развитые челюсти. Может пригодиться.

— Он огромный!

Я подставил ему ладонь. Жук, не раздумывая, перебрался по пальцам на неё и деловито потопал к запястью.

Стася издала звук, который я бы описал как «сдавленно-умирающий». Она даже гладить котёнка перестала — так и застыла с растопыренной над Чернышом рукой. Котёнок немедленно открыл зелёные глазки и требовательно сказал:

— Мяу.

— Ой. Да. Да-да, прости, — она снова зачесала ему за ухом, не сводя с жука расширенных глаз. — Хороший, хороший котик…

Я сел на пень и вытянул руку перед собой. Щекотно. Крючки на лапках цеплялись за кожу с еле слышным звуком — тик, тик, тик. Сзади послышался знакомый перестук лап по сухому опаду. Коша и Лис, завидев меня, припустили к пню, поднимая за собой вихрь из старой хвои и листьев.

Мантикор, не теряя времени, с разбегу запрыгнул на мой пень. Осторожно, но настойчиво полез через моё предплечье, чтобы обнюхать гостя. Жук пришёл в полный «восторг» от такого внимания и сильнее вцепился в кожу.

Лис, не желая оставаться в стороне, звонко тявкнул и упёрся передними лапами в моё колено, пытаясь дотянуться носом до бронзового панциря.

— Всё-то вам надо, ребята, — покачал я головой.

Быстро подхватил с земли ветку и запустил её в сторону густых зарослей папоротника. Лис среагировал в ту же секунду. Короткий прыжок, и он уже нёсся за добычей, как пушистая ракета. Коша, не раздумывая, спрыгнул с пня и, коротко взмахнув крыльями для ускорения, помчался следом, решив, что охота за фенеком куда интереснее, чем изучение энтомологии.

Ну а я вернулся к своей проблеме.

Жук шёл по ладони наискось, я медленно поворачивал кисть, подставляя ему ровную поверхность, и он послушно менял курс. Стася тихо бледнела, а я думал.

Жуки — самые древние опылители на планете. Задолго до пчёл, до бабочек, до всей этой нарядной публики, цветы опыляли именно они. И кувшинки в этом смысле — живое ископаемое: их цветок изначально устроен под жука. Он не пьёт нектар аккуратно, как приличная пчела. Он вваливается внутрь, жрёт пыльцу, катается в ней, пачкает брюхо и бока, а потом улетает на соседний цветок. Грязнуля-курьер. Работает по принципу «испачкался — перенёс».

Проверим, справится ли он с задачей.

Я призвал пакет с лепестком, расстелил лоскут на коленях, ссадил на него жука и приподнял под нужным углом.

Скрытник сделал два неуверенных шага… и поехал. Крючки на лапках не смогли зацепиться, тяжёлый панцирь развернуло, и жук съехал по мокрому перламутру, суматошно перебирая всеми шестью. Я подставил ладонь и поймал.

— Угу, не справишься.

Кувшинки слишком огромные. Даже такой богатырь, как мой скрытник, окажется там беспомощным. Для него этот цветок — гладкий стадион. Пока он будет заниматься альпинизмом, пыльца с панциря стряхнётся, сотрётся о лепестки или просто высохнет.

Но ведь есть и другой путь. Если получить нужный системный рецепт… у меня же в инвентаре лежат пыльца и лепесток — идеальные компоненты для экспресс-эволюции. Смешать, скормить, и вуаля: передо мной окажется модифицированный монстр-опылитель, способный покорить этот Эверест.

Но я вовремя одёрнул себя. Сокольники — замкнутая биосфера. Выпустить сюда магически усиленное насекомое — значит сыграть в рулетку с природным балансом. Такой инвазивный вид перелопатит всю экосистему парка. Нет, в полевых условиях такие эксперименты недопустимы.

— Не годишься ты, брат, — сказал я вслух.

Жук, видимо, счёл беседу оконченной. Он дошёл до кончика среднего пальца, поднял надкрылья, расправил из-под них прозрачные крылья и с натужным жужжанием стартовал. Летел он как всякий жук: тяжело, по кривой, задрав перед.

И, естественно, прямо мимо Стасиного лица.

Девушка подавила визг, чтобы не напугать котёнка. Присела и втянула голову в плечи, прижимая Черныша к груди. Малец недовольно пискнул.

— Ненавижу насекомых, — честно призналась она, выпрямляясь. — Они писец какие страшные!

— Придётся перейти к другому варианту, — проговорил я, глядя на воду.

— Так зачем тебе жуки? — Стася подошла ближе, недоверчиво поглядывая на мой пень. — Хамелеона покормить?

Я кивнул на озеро и честно ответил:

— Их никто не опыляет.

— Кого? — девушка быстро обернулась.

— Кувшинки. Они цветут вхолостую уже очень давно. Каждый сезон впустую, поэтому они и цвести-то стали раз в десятилетие. Им плохо. Точнее, обидно, что их никто не любит.

Стася моргнула.

— Погоди. Ты и с растениями можешь… общаться?

— Это не совсем растения, — сказал я и на этом остановился.

Объяснять, что на дне озера сидит семидесятилетняя картофелина, которая разговаривает короткими обиженными импульсами, я не собирался. Есть вещи, которые звучат так себе в любой формулировке. Даже в магическом мире.

Стася посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты серьёзно?

Ответить я не успел. За её спиной раздался треск ветки, а следом — тяжёлый шорох. Мы синхронно посмотрели, что там творится.

Тоша, вкрадчиво переставляя лапы, полз к основанию сосны. Наверху, на нижней ветке, сидела белка со светящимися кисточками на ушах и, судя по всему, считала себя в полной безопасности.

Варан выждал. Потом рванул.

Для существа с телосложением чемодана он двигался неприлично быстро. Пасть щёлкнула в сантиметрах от рыжего хвоста. Белка взлетела по стволу с возмущённым верещанием, осыпав ящера трухой. Застыла метрах в четырёх, ругаясь на весь парк.

Варан остался стоять, задрав голову. Гребень вдоль его спины загорелся обиженной синевой.

— Тоша! — Стася всплеснула бы руками, но они были заняты котёнком. — Не трогай белок! Я же говорила!

— Он просто пытается разнообразить рацион, — сказал я. — Мясо у него в меню есть, а вот шерсть, кости и когти — это балласт для перистальтики. Варану полезно, но диких белок ловить действительно не стоит. Можно подцепить паразитов.

— Я ему размороженных бройлеров и крыс даю, — сообщила Стася. — Но он всё равно бросается на всё, что движется.

— Охотник, — коротко резюмировал я.

Встал с пенька и огляделся. Ветер шёл поверху, по кронам, и листва отзывалась сплошным сыпучим шелестом — как будто кто-то пересыпал крупу из мешка в мешок.

Ниже, в подлеске, было тихо. Пахло нагретой смолой. Где-то в стороне тявкал Лис — коротко, азартно, с той специфической собачьей интонацией, которая означает «я что-то нашёл, но пока не понял что».

И тут мимо меня, на уровне груди, прошёл шмель.

Здоровенный, размером с апельсин. Он прогудел так низко, что я почувствовал звук грудиной. Рыжая перевязь на чёрном мохнатом тельце, лапы поджаты, полёт прямой и уверенный, как у транспортника на маршруте.

— Ну, здравствуй, кандидат.