Глава 12 · Весточка

Когти размером с хороший штык-нож сжимали деревянную перекладину, к которой сходились ручки объёмной транспортной сумки.

Орёл прошёл надо мной так низко, что я услышал, как воздух свистит в маховых перьях — шелест, будто кто-то быстро перетасовал колоду карт. Тень скользнула по витрине, по асфальту и ступеням. Потом птица заложила широкий круг над перекрёстком, выправила крылья, поймала восходящий поток от нагретой крыши и издала резкий клёкот: «кьяу-кьяу-кьяу!»

Крик отразился от стены дома напротив. Где-то у мусорных баков вспорхнула стайка воробьёв и брызнула во все стороны серо-коричневой шрапнелью.

Заход на посадку орёл выполнил безукоризненно. Крылья пошли назад чашей, хвост раскрылся веером и лёг на ветер тормозным щитком, лапы вытянулись вперёд. Сумка коснулась бетона крыльца, внутри что-то глухо стукнуло. Пальцы орла разжались, перекладина ударилась о ступеньку.

Я восхищённо присвистнул. Фраза «курьер на подлёте» обрела буквальный смысл.

— Офигеть… — других слов у меня не нашлось.

Орёл тем временем коротким взмахом перебрался на перила, качнулся, поймал равновесие и сложил крылья. По ним ещё пару секунд пробегала мелкая дрожь — так остывает разогнанный мотор. Меня обдало запахом сухого пера.

Ну-ка, Система, расскажи мне про эту птичку.

Буран. Златогривый Штормовой Орёл (Ранг C, Уровень 16). Доставка воздухом, без пробок и опозданий. Идеальный сотрудник. Работает за еду и идею. Берегите глаза и мелких грызунов.

— Буран, значит, — сказал я вслух. — Ну здравствуй, работник месяца.

Орёл повернул голову отрывистым птичьим движением, зафиксировал меня одним глазом, потом другим. Клюв у него был роговой, серо-синий у основания, с восковицей цвета топлёного масла, и на кончике виднелась крохотная зазубрина. Рабочий инструмент со следами эксплуатации.

Я потянулся к орлу мысленно — осторожно, как кладут ладонь на холку чужой собаке. И получил в ответ донельзя довольное собой чувство. Птица гордилась. Ветер, скорость, вес груза в лапах, пункт назначения — и вот груз стоит ровно там, где положено. Работа сделана. Прилагалось смутное ожидание чего-то мясного и одобрительного.

Наглядная иллюстрация того, что животным нужна не только сытость, но и должность. Надо своих тоже припахать к работе, а то большинство проводит жизнь в праздном безделье. Непорядок, надо исправлять.

Буран переступил лапами по перилам, скрипнув когтями по краске, и щёлкнул клювом.

На широком ошейнике у него под «гривой» пискнуло. Из круглой бляхи с динамиком раздался лёгкий треск статики, а следом зазвучал человеческий голос:

— Здравствуйте, «Малахит-Маркет» на связи. Курьер прибыл? Подтвердите, пожалуйста, получение: отсканируйте рунокоды на упаковках своим телефоном.

Голос у парня был молодой — лет двадцать пять максимум. И уставший до самого дна. Так говорят люди на исходе третьей смены, когда ротовой аппарат ещё шевелится, а душа уже спит дома.

— Прибыл, — сообщил я. — Красиво прибыл. Полгорода воробьёв в обморок положил.

— Это он умеет, — в голосе прорезалась тень улыбки. — Сканируйте, я подожду.

Я присел на корточки и потянул язычок молнии. Сумка серая, с логотипом в виде зелёной шкатулки. Внутри аккуратно, по-складски, в ячейках из пенопласта лежали мои заказы.

Первой достал базальтовую плиту в картонной коробке. Тяжёлая, холодная даже через картон, тридцать на двадцать, с округлыми краями. Развернул угол упаковки: камень тёмно-серый, шершавый, с мелкими порами, и от него тянуло погребной прохладой. Рунокод — наклейка со значком в углу этикетки. «Рунофон» мигнул и коротко тренькнул.

Дальше пакеты с цеолитом. Крошка внутри пересыпалась с тем самым сухим шорохом, с каким шуршит гравий под подошвой. Шунгит — маслянисто-чёрные окатыши. Травертин — молочно-белые кусочки, похожие на неаккуратно наломанный рафинад. Флакон росного концентрата в отдельной пупырчатой оболочке.

Последней в сумке лежала плоская коробочка. Я вскрыл её прямо на колене. Браслет-накопитель: широкий ремешок из тёмной кожи, стальная пряжка, а в гнезде — продолговатый кристалл горного хрусталя, прозрачный, с молочной вуалью внутри. Тронул пальцем, и по коже прошёл слабый холодок, как от родниковой воды. Пустой, ждущий заправки.

Тысяча единиц. Хорошая штука.

— Браслет отсканировал, — сказал я. — Заказ полный, претензий нет.

Буран тем временем занимался собой. Приподнял левое крыло, запустил клюв под него и начал методично перебирать перья — от основания к вершине, прочёсывая опахала и защёлкивая разошедшиеся бородки. Работал он с сосредоточенностью часовщика. Изредка тянулся к копчиковой железе, брал каплю жира и снова проходился по маховым.

Птица приводила себя в порядок после рейса и готовилась к следующему.

— Как вы вообще их по адресам разводите? — я поднялся, отряхивая колени. — Он же не по навигатору летит.

— По привязке, — ответил голос из прибора. — Я вижу его глазами, если надо — подправляю курс. Плюс он сам город знает лучше меня, у него в голове карта крыш.

На мгновение я окаменел с браслетом в руке.

— Ты приручитель?

— Ага, — вздохнули в динамике. — Я тут один на весь диспетчерский зал, а птиц четыре. Восьмичасовая смена, из них шесть часов я в чужих головах. К вечеру своя собственная становится как чужая, честное слово. Вчера домой пришёл — жену чуть не клюнул за невкусный ужин.

Я хмыкнул, а внутри что-то щёлкнуло и встало на место.

Первый. За всё время в этом мире — первый другой приручитель, которого я встретил. Ну, ладно, не встретил, а услышал. Раньше мне попадались владельцы, укротители, ловчие вроде Рубца с их хомутами подавления. А тут коллега по цеху, сидящий в душном офисе с гарнитурой на голове.

— Держись, коллега, — сказал я. — Хорошо тебя понимаю.

В динамике зашуршало, будто человек резко выпрямился в кресле.

— О! — голос ожил, из него разом вымело половину усталости. — Так это вас я сейчас почувствовал? Я думал, показалось. У Бурана по каналу тепло пошло, он аж хвост распустил. Чур на орла не заглядываться и не пытаться отбить!

— Даже мысли не было, — заверил я. — У меня своих ртов хватает, ещё одного такого я не прокормлю. Он у тебя сколько за раз таскает?

— До двадцати кило спокойно. На тридцати начинает ворчать и требовать надбавку.

Я посмотрел на птицу с уважением.

Буран закончил с левым крылом и перешёл к правому. Когти оставили на краске свежие борозды. Такими лезвиями удобно снимать зайца с наста — или, если понадобится, снимать чью-нибудь голову.

— Он ведь у тебя ещё и охранник, — заметил я. — С такими лапами и клювом.

— Само собой. — Оператор фыркнул. — Доставка плюс сопровождение груза. Если клиент решает не платить или пытается отобрать сумку — Буран вмешивается. На той неделе мужик схватился за ручку, орёл ему на плечи сел, крыльями махнул и положил мордой в грязь. Ничего страшного, просто человек полчаса лежал смирно и очень вежливо разговаривал.

— Гуманно, — оценил я. — Педагогично даже.

— У нас всё по инструкции. Клюв в ход идёт только при явной агрессии.

Я застегнул браслет на левом запястье, покрутил рукой. Кристалл начал заполняться, возникло посасывающее ощущение в венах.

— Слушай, — сказал я, — а заходи ко мне. Магазин «Лапа и Коготь», адрес у тебя в системе есть, ты мне сейчас по нему доставку сделал. Тебе как коллеге — скидка двадцать процентов на всё: корма, аксессуары, витамины, подбор. У приручителя ведь дома наверняка целый зверинец.

— Шесть голов, — признался парень. — Ворона, две крысы, ёж, сурикат и хорёк. Хорёк, зараза, жрёт как батальон.

— Хорькам нужен цельный корм с белком, — я усмехнулся. — Приходи, подберу нормальную линейку. И поговорим. Мне, честно скажу, поговорить с другим приручителем хочется до зуда — вопросов накопилось вагон.

В динамике помолчали пару секунд.

— Вы даже не представляете, как это взаимно, — сказал оператор совсем другим тоном. — Я зайду. Правда зайду, у меня во вторник выходной. Меня Вадим зовут. Вадим Пряхин.

— Денис Егерев. Жду, Вадим. Чай завариваем крепкий, попугай хамит бесплатно.

— Договорились, — засмеялся он. — Заказ закрыт, спасибо за покупку. Буран, домой.

Прибор на ошейнике мигнул и погас.

Я собрал коробки в охапку, повернулся боком к крыльцу и активировал инвентарь. Пространство отозвалось прохладной податливостью, покупки одна за другой ушли в пустоту: плита, пакеты с крошкой, шунгит, травертин, флакон, коробочка от браслета. Сумка опустела и осела мятой тряпкой.

Расправил её, свёл края и застегнул молнию до конца. Потом взял за перекладину, поднял и протянул орлу.

Буран прервал чистку. Повернул голову, оценил предложенное, качнулся вперёд — и перехватил палку лапой. Пальцы сомкнулись, когти легли в потёртые борозды.

— Спасибо за работу, — сказал я и добавил в ментальный канал простое, тёплое одобрение. Похвалу без слов, ту самую, ради которой хорошая рабочая птица и живёт.

Мясо предлагать не стал. Рекс в моей прошлой жизни бы не принял от чужака, а этот тоже служебный и тренированный, только с крыльями. Орёл распушился весь разом — от «гривы» до подхвостья, стал шире вдвое, встряхнулся и коротко курлыкнул.

А потом он присел на перилах и швырнул тело вверх. Крылья раскрылись с тугим хлопком, будто над крыльцом встряхнули брезент. Пыль со ступеней взметнулась. Второй взмах, и орёл поднялся выше витрины.

Сумка болталась под ним, покачиваясь маятником. Третий — и он выровнялся над проводами, поймал восходящий поток от крыши и пошёл вверх, почти без движения крыльев, только чуть подкручивая хвостом.

Маховые вспыхнули бликами на солнце. Потом птица превратилась в тёмный крест, а крест — в точку над крышами.

Точка ушла на запад и растворилась в мареве. Я стоял на крыльце, задрав голову, щурился и улыбался, как деревенщина, которому впервые показали магнитофон.

Дверь за моей спиной скрипнула. В щель протиснулась любопытная рыжая морда с торчащими ушами, следом высунулся кожистый край крыла.

— Мр-р? — спросил Коша, глядя в небо.

— Опоздал, — сообщил я. — Птичка была больше тебя раз в десять. Считай, повезло обоим.

Из глубины зала донеслось возмущённое:

— Пр-р-роспал! Дэнька видел! Птичка не видела! Нечестно!

Я поправил на запястье холодный хрусталь и пошёл внутрь. Уже коснулся ручки двери, когда за спиной раздалось резкое стрекотание. Остановился, неторопливо сошёл на несколько ступеней ниже, и поднял взгляд на вывеску своего магазина.

На второй букве «о» в слове «Коготь» удобно устроилась сорока. Чёрно-белое оперение лоснилось на солнце, а один глаз с нескрываемым любопытством изучал мою макушку. Она переминалась с лапки на лапку. Птица знакомая — личный «почтовый голубь» Грача.

— Балаболка, — сказал я вслух. — Здравствуй, воровка.

Вытянул правое предплечье, посылая приглашающий ментальный импульс. Сорока коротко стрекотнула, оттолкнулась от пластика и плавно спланировала вниз, цепко вцепившись когтями в ткань куртки. На левой цевке тускло блеснуло тонкое металлическое колечко со свёрнутым в трубочку клочком бумаги.

— Ну и денёк, — пробормотал я, разглядывая птицу. — Прямо день авиапочты.

Балаболка переместилась по рукаву ближе к локтю и с интересом изучила пуговицу на манжете. Я перехватил её взгляд раньше, чем сработали инстинкты, и прикрыл манжет второй рукой.

— Работай честно, я тебе потом сам блестяшку дам.

Дверь толкнул плечом. Колокольчик выдал своё «дзинь», в лицо дохнуло привычным домашним воздухом магазина: опилки, сено, сладковатый комбикорм, влажный дух аквариумов и еле уловимая нотка тыквы.

Реакция последовала с порога.

Архимед, завидев гостью, тут же взлетел с жёрдочки, описывая в воздухе крутой вираж.

— Новая! — проорал какаду, едва не врезавшись в светильник. — Изме-е-ена! Замена! Архимеда меняют! Пр-р-редательство!

— Успокойся, ревнивец.

— Чёрно-белая! — попугай влетел в свою клетку. — Уценка! Бракованный попугай! Чек сохранил⁈

Балаболка приподняла хвост, оценила соперника и коротко трескнула в ответ — с той спокойной наглостью, с какой рыночная торговка отвечает на замечание о качестве творога.

Я подошёл к прилавку и опустил руку. Сорока сошла на столешницу, сделала три быстрых прыжка вбок и тут же занялась делом: клюнула карандашный огрызок, оставшийся от художеств, отодвинула ластик, попробовала на прочность канцелярскую скрепку и явно записала её в перспективные объекты.

— Стой смирно.

Трубочка легла мне на ладонь. Я отпустил сороку, и та немедленно отскочила на край прилавка, оскорблённо потряхиваясь и приводя в порядок перья на груди.

Бумага оказалась обычной, вырванной из блокнота в клетку. Почерк — крупный, кривоватый, с сильным нажимом.

«Сегодня. 00:00. Горенский лесопарк, восточный въезд, за шлагбаумом старая котельная. Быть при полном снаряжении. Опоздаешь — уйдут без тебя. Сожги».

Улыбка, которая держалась на лице всю дорогу от крыльца, сползла тихо и незаметно. Полночь. Сегодня, мать их. Кира говорила чётко: Разлом зреет, время есть, закупайся спокойно.

В прошлой жизни такие вводные назывались коротко и матерно. Внезапная смена графика — это либо чужая паника, либо чужой умысел. Возможно, Разлом созрел раньше срока, и группа рвётся войти первой, пока конкуренты чешут затылки. Либо кто-то намеренно сжал сроки, чтобы новичок пришёл сырым, необеспеченным и удобным.

Пальцы сами смяли бумажку.

Балаболка тем временем добралась до банки с сушёными гаммарусами, обошла её кругом и постучала клювом по стеклу, интересуясь содержимым.

— Заслужила, — согласился я.

Полез под прилавок, в жестянку, где держу «валюту для переговоров с пернатыми». Достал половинку грецкого ореха, пару кусочков сушёного мяса и главное — гладкий стальной шарик от подшипника, отполированный до зеркала и достаточно крупный, чтобы не проглотила.

Мясо сорока схватила первым. Она прижала кусочек лапой к столешнице, придерживая когтями, и начала отрывать волокна короткими рывками головы, помогая себе всем корпусом. Ела быстро, жадно, поглядывая по сторонам между глотками. Типичная манера птицы, привыкшей, что добычу в любой момент могут отнять.

Потом она заметила шарик.

Всё остальное перестало существовать. Балаболка замерла, вытянув шею, зрачок сузился. Прыжок, ещё прыжок, короткий выпад — и стальная игрушка оказалась в клюве.

— Мне-е-е! — взорвался Архимед. — Мне тоже! Шар-р-рик! Мясо! Орех! Птичка голодает! Птичка страдает! Птичка в клетке сидит, а гости жрут!

— Ты сам туда залез, дверца открыта.

— Пр-р-ринципиально сижу! — сообщил какаду и тут же вылез.

Пришлось выдать вторую половину ореха, а сверху ещё и целый в качестве компенсации морального ущерба, иначе ор стоял бы до вечера. Архимед принял подношение, зажал лапой, повернулся к сороке спиной и начал грызть с показательным хрустом, всем видом демонстрируя, кто в этом доме получает премиальный паёк.

Записку я сунул в инвентарь, а Балаболку подхватил на палец. Снова вышел на крыльцо.

— Лети, — сказал я, поднимая руку.

Сорока приподняла хвост, качнулась на пальце, набирая инерцию, и сорвалась. Пролетела над крыльцом, заложила вираж вокруг фонарного столба и пошла над улицей своим суетливым, дёрганым полётом, мелькая белым и чёрным, пока не растворилась среди тополей.

Я вернулся внутрь, и настроение мне сразу поправили.

В центре зала шла война.

Точнее, с точки зрения двух участников из трёх, шла увлекательная охота, а с точки зрения третьего продолжался послеобеденный сон в затруднённых условиях.

Фурия лежала на боку возле стеллажа с кормами, вытянув лапы. Тёмно-бурый мех на широком загривке ходил волнами при дыхании, палевая полоса от плеча к бедру казалась в полумраке светлым мазком. Швы на боку затянулись хорошо, шерсть вокруг них уже отросла жёсткой щёточкой.

Лис подкрадывался с фронта — на полусогнутых, прижав уши к затылку. Потом фенек делал молниеносный бросок, шлёпал росомаху лапой по морде, отскакивал в высоком прыжке боком и уносился за прилавок, откуда через секунду высовывался кончик носа.

Коша работал с тыла и по-крупному.

Мантикор шёл низом, стелясь пузом по линолеуму, подрагивая задом и мелко перебирая задними лапами перед прыжком — та самая кошачья дрожь перед стартом, которую невозможно подделать. Кожистые крылья он держал полураскрытыми, для баланса.

Прыжок вышел красивый.

Шесть килограммов приземлились Фурии точно на загривок. Коша немедленно распластался, обхватил передними лапами толстую шею, обнял её всей грудью и с блаженным урчанием впился зубами в круглое ухо. Держал он его аккуратно — жевал, мял, тянул, но не прокусывал, а когти оставил втянутыми. Хвост со скорпионьим жалом поднял высоко над спиной, подальше от игры. Инстинкт у котёнка правильный. Ядовитое жало из потехи исключается.

Росомаха приоткрыла один глаз.

Оценила обстановку: на загривке сидит нечто рыжее и грызёт ухо, спереди приплясывает нечто ушастое. Фурия издала долгий выдох — глубокий, философский, с присвистом на конце, — и закрыла глаз обратно.

— Мр-р-ряу! — торжествующе объявил Коша, отпустив ухо, и тут же вцепился снова.

Фурия широко зевнула. Мантикора качнуло, как матроса на палубе, он взмахнул крыльями, восстановил равновесие и вернулся к своему занятию с удвоенным энтузиазмом.

Вот она, разница между сломленной и свободной. Вчера этот зверь жил под постоянным страхом наказания. Сегодня она позволяет чужому детёнышу таскать себя за ухо и даже голову не поднимает. Потому что в этой комнате безопасно, а безопасность для дикого животного дороже любого лакомства.

— Циркачи, — сказал я и сел на табурет.

«Рунофон» лёг в ладонь. Я открыл поиск и вбил: «снаряжение для рейдов, защитные костюмы». Выдача развернулась глянцевым парадом.

«Комбинезон „Скорлупа-3“. Арамидное волокно с рунной прошивкой второго контура. Класс защиты: колюще-режущее до C-ранга. Вес 4,2 кг. 187 000 ₽».

«Бронежилет-разгрузка „Ходок“ с керамическими вставками и накладными карманами под мана-флаконы. 94 000 ₽».

«Перчатки „Хватка“ с усиленными костяшками, ладонь — кожа саламандры. 31 000 ₽».

«Ботинки штурмовые „Корень“, подошва с антискользящим протектором для влажных пород. 46 000 ₽».

Я листал спокойно, как листают меню в ресторане, куда зашли погреться. Цифры складывались в четверть миллиона за полный комплект — и это ещё без аптечки, без фонаря с автономной подпиткой, без верёвки и без тех мелочей, которые в поле решают исход дела.

Деньги, положим, есть.

Проблема лежала совсем в другой плоскости.

Каждая покупка через маркет — это запись. Карта, адрес, время, рунокод товара, привязка к аккаунту. Владелец зоомагазина «Лапа и Коготь», гражданин Егерев Д. В., в четыре часа дня приобретает штурмовой комплект третьего класса защиты с доставкой сегодня же, а в полночь оказывается у Горенского лесопарка, где фиксируется несанкционированный вход в Разлом.

Хороший следователь такую цепочку соберёт за полчаса, и я знаю это лучше многих, потому что сам собирал похожие сотнями. Бумажный след — самая надёжная удавка на свете. Затягивается тихо, зато навсегда.

Значит, покупаем на рынке. За наличные, с рук, без чека и без вопросов. Пусть будет б/у, пусть будет чужой пот на подкладке и заплатка на бедре — зато никто не разоблачит меня в два клика.

Я закрыл каталог и поднялся.

— Общий сбор, — объявил я, выгружая камни из Инвентаря. — Все по домам.

Сборы заняли меньше минуты. Коша исчез прямо с загривка Фурии, в разгар покусывания уха, и последнее, что я успел заметить, — обиженно раскрытая пасть. Лис ушёл в прыжке. Фурия перед исчезновением подняла голову, посмотрела на меня долгим взглядом и медленно моргнула — жест доверия, за который у зверей платят месяцами терпения.

Славика и горгулью я трогать не стал. Рябу и детёныша аспида тоже не потревожил. Остальных собрал по штатному расписанию. Архимед взлетел мне на плечо, вцепился когтями в куртку.

Дверь я запер, табличку перевернул на «Закрыто». Через несколько минут уже вышел из фургона на стоянке перед рынком, а ещё через минуту окунулся в его привычную шумную атмосферу. Под ногами хрустела шелуха от семечек. Над головой хлопали брезентовые козырьки, ловя ветер.

Архимед раздулся вдвое и принял вид коронованной особы, обозревающей владения.

— Народ! — объявил он в толпу. — Разойдись! Дэнька идёт!

На нас оборачивались. За последние недели я тут стал местной достопримечательностью, и хамящий какаду только добавлял узнаваемости. Не могу сказать, что доволен таким раскладом.

— Здоров, Егерев! — крикнул усатый продавец из пушного ряда и поднял ладонь.

Кивнул ему на ходу. В голове я уже раскладывал разговор с Грачом по пунктам.

Пункт первый — экипировка. У него на рынке связей больше, чем у меня знакомых, и он точно знает того, кто держит подержанное рейдерское барахло: костюмы с распродажи после ликвидированных групп, жилеты со списания, ботинки с чужой ноги. Некрасиво, зато функционально и анонимно.

Пункт второй — груз. Оплаченная партия кормов до сих пор «радует» меня своим отсутствием. «Логистическая задержка» тянется уже четвёртые сутки, и это перестало быть смешным примерно вчера.

Пункт третий — сроки. Кто именно сдвинул выход на сегодня и почему?

До грачёвской каморки оставалось ряда четыре, когда Архимед на плече изменился. Перья прилегли, хохолок ушёл на затылок, и вся клоунская величавость слетела за одну секунду. Какаду вытянул шею и повернул голову вправо.

— Тихо, — прошелестел он мне в ухо. — Плохой. Там.

Я не стал ни останавливаться резко, ни вертеть головой. Просто сместился на полшага, поравнялся со столом палатки, где висели связки поводков и шлеек, и сделал вид, что выбираю. Кожа пахла дублением и старой мазью.

Между палатками, метрах в пятнадцати, стоял Рубец.

Та же камуфляжная куртка, та же разгрузка с провисшими карманами. Белёсый шрам тянулся от уха к подбородку, стягивая кожу так, что левый угол рта казался приподнятым в постоянной кривой ухмылке. Ловчий стоял вполоборота, опираясь кулаком на прилавок, заваленный мотками капронового шнура, карабинами и сетями.

Продавцом был грузный дядька в вязаной жилетке поверх рубахи, лет шестидесяти, с руками, которые всю жизнь что-то вязали, тянули и затягивали. Он неторопливо перекладывал мотки, сортируя по толщине, и слушал.

Ветер шёл в мою сторону, и голоса долетали ясно.

— … склад я запер, — цедил Рубец. — Окно под потолком, замок родной, всё цело. Ты мне объясни, дядя Веня, как зверь выходит из закрытого помещения и дверь за собой прикрывает? Она что реально забралась на ящики и сиганула в окно?

— Росомаха, — пожал плечами дядя Веня. — Они лаз найдут, где мыши тесно. И ящик сдвинут, и щеколду отожмут. Зверь умный, злой и очень мотивированный.

— Ты меня за фраера держишь? — Рубец подался вперёд, голос упал на полтона, став гуще и грязнее. — Я привязку почуял. Вот тут почуял, — он ткнул себя кулаком под грудину, — как ножом чиркнули. Раз — и пусто. Так само собой рвётся, что ли? Её увели, дядя Веня. По-тихому подошли, срезали канат и увели.

— Или сама порвала, — старик выровнял моток и уложил его в стопку. — Зверь-то после Разлома рваный ходил, больно ей было. Боль такие вещи делает, что твоя воля рядом лежит и молчит.

— Я выше её по уровню! — Рубец хлопнул ладонью по прилавку так, что подпрыгнули карабины. Слюна брызнула на брезент. — Слышь? Я — выше! У неё канал стоял глухой, с подавлением! Она бы у меня и на шаг в сторону сама не сдвинулась, а тут связь порвала⁈ Кто-то работал, я тебе говорю. Приручитель какой-то по рынку ходит, чужое пальцами трогает.

Дядя Веня выпрямился и потёр поясницу.

— Знавал я одного, — сказал он без нервов. — Тоже с бумажкой ходил, где написано, что он выше. Взял медведицу из-под Ухты, с медвежатами взял, а медвежат продал. Ему говорили: отпусти, добром кончится. А он смеётся: у меня, мол, ранг, у меня хомут, куда она денется. Месяц её на цепи держал, а она цепь вместе со скобой из бревна выдрала. Скобу, Рубец.

— И чего?

— И ничего. — Старик снова взялся за мотки. — Хоронили в закрытом гробу. Я к чему говорю: ранг твой — он про силу считается. А злоба и боль по другой ведомости идут, и там твоя цифирь веса имеет мало. Ну ты сам вспомни, у неё же основной навык «Кровавая Ярость». Она ж тебя у Линды не слушала ни на йоту. А ты «привязка, привязка». Тьфу на твою привязку, когда глаза застит отчаянием.

Рубец несколько секунд молчал, и было слышно, как он дышит через нос.

— Мозги полоскать будешь дочери своей, — выговорил он наконец. — Мне зверя вернуть надо, за него плачено кровью и патронами. Я найду, кто увёл. И найду, кто помогал. — Он выпрямился, поправил лямку разгрузки. — Порву. Всех порву, вместе с ихними зверушками. Шкуру сниму и на этот вот прилавок положу, продавать будешь.

— Ты бы поостыл.

— Я остыну, когда росомаха дома будет.

Он развернулся и пошёл вдоль ряда — тяжело, вразвалку, задевая плечом покупателей и никого при этом не замечая. Толпа перед ним расступалась сама, как вода перед бревном.

Я стоял, держа в руке кожаный поводок, и разглядывал заклёпку на карабине с исключительным вниманием. Архимед на плече прижался к моей шее и молчал — редчайшее состояние, наступающее у него только при настоящей угрозе.

Итак, картина сложилась окончательно.

Мой красивый спектакль с баррикадой из ящиков, открытым окном и клочьями шерсти на раме сработал ровно наполовину. Следы он прочёл именно так, как я и планировал. Вот только следы для него оказались вторичны.

Разрыв привязки он поймал напрямую, ядром, и никакая инсценировка эту дырку в груди заштопать не смогла. Доводы разума от друзей — побоку. Глаза налиты кровью, режим «бык на родео» включён на максимум.

Значит, он будет искать. Целенаправленно, зло, с деньгами и связями. Начнёт с приручителей — а сколько нас на этом рынке? Я, если верить последним данным, вообще редкий зверь. Плюс он прекрасно знает, что я был в подвале Линды в тот самый день. Хуже — видел, как я успокоил его росомаху. Даже удивительно, что он ещё не начал расспрашивать каждого встречного-поперечного о парне с попугаем.

Три дня. Может, четыре, если он туповат. Потом ниточка приведёт к моему крыльцу, и на крыльце будут стоять уже трое или четверо. А в полночь я ухожу в Разлом на неизвестный срок. Оставляя магазин на Севу, которого ещё предстоит обрадовать этой новостью.

Отложить решение до возвращения — значит вернуться к разбитой витрине или к пепелищу.

Я повесил поводок обратно на крючок и разгладил кожу пальцем. Планы на вечер поменялись. Вернее, дополнились новым пунктом.

— Дэнька? — тихо спросил какаду.

— Работаем, — ответил я и шагнул в толпу.