Глава 22

Спала я беспокойно. Мне снились облака формул, значения которых я не понимала; кружились запретные знаки, втягиваясь в сияющее кольцо – неизвестный мне артефакт… По улицам Райстона бежали линии, складываясь в узор, и мне казалось, что вот-вот – и я смогу увидеть его целиком и понять нечто очень важное. Но догадка ускользнула, а я открыла глаза и поняла, что только-только начало светать. Нил, всю ночь проведший у меня под боком и наверняка чуявший отголоски моих дерганых снов, потянулся и зевнул во всю зубастую пасть. Я велела ему досыпать, умылась, оделась и спустилась вниз. Грег еще не вернулся; приподняв занавеску, я увидела на Лавандовой парочку зевак – слишком много для столь раннего часа. Людвиг охранял меня. Вчера, после того, как уехала Зельда, Отеро сказал, что всем нам необходимо отдохнуть. Я не сомневалась, что он сам опять не будет спать большую часть ночи, сопоставляя факты и пытаясь понять, чем можно прижать к стенке тех, кто затеял заговор. Людвиг посоветовал сегодня оставить магазин закрытым, и я согласилась. Мне требовалось время подумать. – И будь осторожней, – сказал Отеро. – Твой охранник чист, Дейв тоже. Им можешь доверять. Остальным… – А Вивьен? – О, забыл тебе рассказать. В «Кудеснице» мы взяли одну любопытную дамочку; ее зовут Марша Силлен – знаешь такую? – Марша? Помощница Вивьен? – Она самая. Только вот никакая она не помощница, а шпионка. Приглядывала за «Лазуритом» некоторое время – удобно же, магазин прямо напротив! А когда сегодня утром ты болтала с Вивьен и сказала, что пойдешь за платьем, тут же кинулась рассказывать своим нанимателям. – Магазин готового платья – гнездо заговорщиков?! – Да нет, все проще. Одну продавщицу запугали, вторую подкупили. Дело пяти минут. Не вышло бы – взяли бы тебя как-нибудь иначе. Вивьен твоя не в курсе, думает, помощница от нее сбежала. И не рассказывай ей подробностей, болтает она – как дышит. Хотя корзиночки с малиной у нее божественны. Дейв хотел остаться ночевать на кровати Грега, чтобы присматривать за мной, однако и его я выпроводила. Только попросила явиться утром к десяти: мне требовалось ему кое-что рассказать. Правду. Наконец-то. – Тогда я к одиннадцати приеду, – решил Людвиг, – вы как раз успеете побеседовать. И подумаем еще, что могла спрятать леди Галбрейт и где именно. Нам нужно это отыскать, Марика. – Если оно существует, – вздохнула я. Сейчас, ранним утром, я была рада, что меня на какое-то время оставили в покое. Тишина торгового зала давала мне возможность отбросить все отвлекающие моменты и подумать, подумать крепко. Тетя как-то обвела заговорщиков вокруг пальца; никто не знал ее лучше меня. Сомневаюсь, что Лора Финч была настоящей ее подругой, да и особо задушевных друзей у тетушки не имелось. Да, общалась она со многими. И все же… Никто из ее друзей не был артефактором, как я. «Думай, Марика, думай». Тетя оказалась втянута в историю с запретными артефактами: Людвигу еще предстоит выяснить, как именно ее туда втянули. В том, что тетя Розалинда не пошла на сделку добровольно, я была уверена. Хорас Шакли утверждал, что к леди Галбрейт приходили представители теневого мира Райстона – и были отправлены куда подальше. Бургомистр уверен (или говорил так, чтобы исключить свою связь с заговорщиками): тетя не сотрудничала с преступниками, хотя те и пытались точить об нее зубы. Конечно, пытались. Женщина-артефактор, которую звали работать на королевскую семью, обладающая исключительным талантом. Полагаю, даже я не подозревала его размеров: слишком глупа и молода была. – Почему ты отказалась служить при дворе, тетя? – спросила я у портрета, откуда мне безмятежно улыбалась Розалинда. – Это ведь такие возможности! Ты была равнодушна к славе, но при короле ты смогла бы работать с артефактами, которые сделали бы тебя… счастливее. Неужто так любила Райстон и свой магазин? Может, стоит перечитать письма, которые она мне присылала? Я привезла их с собой из Аддисон-Холла, однако навскидку не могла припомнить, было там что-то подозрительное или нет… Так я и ходила по торговому залу, пила кофе, думала, вспоминала. Немного нервничала из-за того, как Дейв воспримет мой рассказ. Вдруг развернется и уйдет? В общем, ничего полезного я не сделала, и когда сверху прибрел зевающий Нил, а в дверь постучали, изгрызла себя переживаниями. – Ты похожа на сыр из Никалии, – пробурчал мой кот, вспрыгнул на прилавок и начал вылизываться. – Тут дырка, там дырка… Совладай с эмоциями, женщина. Что случится, если он узнает? – Он пожелает никогда больше меня не видеть? – пожала я плечами, открывая дверь. На пороге стоял Дейв – без цветов, зато с коробками из «Доброго утра». – Я заглянул к Вивьен, – он уточняюще кивнул на кондитерскую, как будто в Райстоне существовала еще какая-то Вивьен, пекущая булочки неподалеку. – Без помощницы ей приходится трудно, но она не унывает. Вот, велела тебе передать, твои любимые. А мои мы пока не выяснили, но она предложила несколько вариантов. Я взял все. Привет, Нил. – Привет, – сказал кот. – Он тоже здоровается, – перевела я. – Послушай, как насчет устроиться во внутреннем дворике? Я встала рано, догадок у меня никаких, и стены на меня давят. Выпьем кофе там? – Конечно. Пока я готовила кофе, Дейв распаковал пирожные и разложил их по тарелкам. Я с удивлением обнаружила, что подаренные Линденом ростки из ботанического института не грустят в коробках с землей, как я их бросила, а рассажены в керамические горшки, расставленные вдоль стены. Розы даже поливали; на любимом сорте принца Брайана наметился готовый распуститься бутон. Я спросила у Дейва, не его ли рук дело, но он покачал головой. Значит, Людвиг… Нил тоже вышел на воздух. Светило солнце, ощутимо пригревало, и мой кот растянулся на земле, подставляя теплым лучам то пузо, то спину. Дейв с улыбкой смотрел, как он валяется. – Я обещала тебе рассказать про себя. И про него тоже. – Марика, – Линден взял мою ладонь в свои. Щекотно и приятно. – Ты не обязана ничего не говорить, если не хочешь. – Лучше скажу. – Я сжала его пальцы в ответ. – Если мы хотим двигаться дальше, ты должен обо мне это знать. – Ты хочешь двигаться дальше? – Дейв смотрел мне в глаза. – Ты мне нравишься, – прошептала я, чувствуя, как щеки заливает румянец. Сколько лет я не смущалась! – Я бы сделала еще шаг. И потом еще. Если и ты не против. – О, боги, женщина! – воскликнул Дейв, и Нил даже сел, заинтересованный. – Я о тебе грежу ночами, а ты спрашиваешь, хотел бы я продолжить! Если бы ты знала, как я испугался вчера за тебя. И пришел в ярость. Жду не дождусь момента, когда твой знакомец Людвиг прижмет к стене этих ублюдков, да и сам помогу. А когда все закончится, ты от меня не отвяжешься. – Выслушай сначала. – Я с сожалением отпустила его руки и поплотнее закуталась в шаль. Весенний ветер был прохладным. – История… непростая. – Жизнь вообще не слишком-то простая штука временами. – Меня зовут не Марика Смит. Дейв помолчал. – Не Марика? – Сейчас-то уже так. Марика – мое второе имя, раньше я им не пользовалась. – А какое настоящее? – Элен. Элен Марика Фонтейн. – Фонтейн? – переспросил Дейв, нахмурившись. – Это случайно не фамилия нынешнего министра финансов? Хотя о чем я. Фонтейнов довольно много. – И тем не менее, ты прав. Это он. Бернард Фонтейн – мой отец. Дейв откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула. – Нет, погоди… Я, конечно, человек рассеянный и большой политикой интересуюсь редко, но даже я помню, что у министра финансов есть сын – и все. – Была еще и дочь, – объяснила я. – Считается, что она умерла от лихорадки много лет назад. О ней быстро забыли. – Как ты можешь оказаться ею, если она умерла? – Потому что я жива. – Я с силой провела ладонями по лицу. Признание давалось еще тяжелее, чем я думала. «Не торопись, – сказал Нил, незаметно оказавшийся у моей ноги. – Выдохни. Ты можешь ему сказать. Так будет лучше». «Да, – отметила я своему капризному и мудрому коту. – Лучше». – Я действительно – дочь министра Фонтейна. Родилась в его семье двадцать восемь лет назад. Тогда мой отец еще не занимал столь высокую должность, но уверенно на нее метил и шел вперед с завидным упорством. Я – младший ребенок; у меня есть еще старший брат, Эдвард, названный в честь принца; они родились с разницей в неделю, и мой отец решил таким образом его величеству польстить. Сейчас Эдвард – единственный, кто из моего семейства поддерживает со мной связь, интересуясь, жива ли я. Мы обмениваемся письмами дважды в год, и на том все. – А твоя тетя? – Она – особый случай. Я родилась в целеустремленной семье; ты должен это понимать, прежде чем я продолжу. Для отца всегда существовал он сам и его карьера, а остальное мерилось исключительно тем, будет оно полезно Бернарду Фонтейну или нет. И мы с Эдвардом, и мама – все служили на благо семьи. Мама у меня красавица, – улыбнулась я. – Очаровательная светская леди, которая мужу слова поперек не говорит и поддерживает его во всем. Она из Адлардов, и когда отец на ней женился и объединил капиталы, это сочли удачной сделкой. Нас с Эдвардом муштровали с детства: ему предназначалось стать выдающимся военным, если он не обнаружит в себе финансовых талантов, а мне – хорошо воспитанной, утонченной женой какого-нибудь политика. Только вот у меня проснулся талант артефактора, и все пошло не так. Тогда-то тетя Розалинда и спасла меня в первый раз. Я до сих пор хорошо помнила тот сумрачный, дождливый ноябрьский вечер. Потеки дождя на стекле, ветер стучит кулаком по ставням, от камина тянет сыроватым, дымным теплом. Отец разгневан, он кричит, а я прячусь за юбками тети Розалинды и пытаюсь осознать, в чем провинилась. Мне было восемь. – Тогда тетя часто приезжала в Канден и останавливалась у нас. Отец не очень-то любил ее привечать: не нравилось ему тетино свободомыслие и самоуправство. Он считал, дядя Уинстон плохо держит ее в узде… Тетя настояла, что меня необходимо учить, а отец – что дар необходимо запечатать и забыть о нем навсегда. «Бернард, вы же хотите власти, – сказала она тогда ему. – Что, если ваша дочь станет королевским артефактором? Ее дар очень силен, ей многое будет подвластно. Поразмышляйте об этом, а как примете решение, я подберу ей учителей». Думал он недолго, конечно. Стоило моего отца поманить властью, и он шел за ней, как осел за морковкой. Я печально усмехнулась. – Тетя вызвалась присматривать за мной, пока я не поступлю в Канденский университет – ничто иное мне и не светило. Она уговорила лучших частных учителей преподавать мне, она сама со мной занималась, хотя и реже, чем мне хотелось бы. Все больше времени тетя проводила в Райстоне… Моя чашка опустела, и Дейв молча долил мне еще кофе. – Ты должен понимать, какой я была. В тот момент, когда отец решил, что из меня выйдет некий толк, он… как бы сказать… вложил деньги в этот проект. Я должна блистать – и я блистала. Лучшие учителя, наряды, знакомства. Я могла получить что пожелаю, никогда не думала о цене вещей. Мама, жившая так же, ничего плохого в том не видела. Только тетя говорила мне, чтобы я была осмотрительней; а я отмахивалась от предупреждений. Но я все же не была… совсем пустоголовой. Тетя звала меня в гости, и я приезжала в Райстон. Мы с ней часами бродили по городу, она показывала мне интересные здания, сады, ресторации… А потом мы вместе делали украшения. Конечно, официально я не имела права ей помогать, но тетушка от таких мелочей лишь отмахивалась. Я помнила многое, будто все происходило буквально вчера. Она журила меня, если я недостаточно внимательно относилась к работе; учила подмечать тончайшие нюансы, призванные сделать вещь превосходной; она первая меня познакомила с золотыми облаками формул и показала филигранную красоту входных стандартов. Когда-нибудь, возможно, я подробно расскажу Дейву, как мы часами сидели над одним-единственным ожерельем, как играли в снежки и обедали в «Сытой утке», дегустируя блюда по очереди. В такие минуты я была по-настоящему счастлива. Теперь-то я понимаю: возможно, именно эти моменты помогли мне осознать содеянное позже, раскаяться и принять наказание, не споря. Тетя помогла мне остаться человеком, а не пустоголовой бабочкой. Но сейчас это не имеет отношения к делу. – Десять лет назад я поступила в Канденский магический университет. Впереди было три курса обучения, и, признаюсь, я по-настоящему увлеклась. Преподавали там превосходно, а с даром артефактора я к тому моменту сжилась настолько, что, без ложной скромности скажу, на голову опережала остальных студентов. Выкладывалась по полной, дневала и ночевала в аудиториях и экспериментальных комнатах; отцу приходилось настаивать, чтобы я ездила на балы, дабы высший свет меня помнил. Однако теперь, когда все подтверждали ему, что я чудо как хороша буду в своем деле, папа не торопился с моим замужеством. Сначала, сказал он мне, нужно стать одним из королевских артефакторов, а вот тогда уж и посмотрим, кто мне по статусу подойдет. Я только отмахивалась. Артефакторика со всеми ее возможностями, наконец, принадлежала мне. Я и не заметила, в какой момент слишком увлеклась и начала считать себя почти всемогущей. Нил тронул лапкой мою ногу, но мне было не до него. Дейв сидел с непроницаемым лицом, и я продолжала говорить, глядя ему в глаза, несмотря на то, что стыд затапливал меня удушливыми волнами и тянуло спрятаться под стол, продолжая вещать оттуда. – Приближался выпускной. У меня были лучшие оценки на курсе, лучшие отзывы преподавателей, я блистала в свете, и даже принцы иногда приглашали меня на танец – а это, чтоб ты знал, великая честь. Думаю, отец тогда лелеял мысль выдать меня за одного из них; на наследника он не рассчитывал, конечно, а вот Брайан… Может, план и удался бы, кто знает. Я глубоко вздохнула и поставила чашку: не хватало ее наконец раздавить… – Перед финальными экзаменами мы, выпускники, участвовали в городской ярмарке. Это традиция: майские гулянья непременно сопровождаются чем-нибудь интересненьким, и всегда студенты Кандена делают шоу. Кто-то показывает иллюзии, кто-то лечит бородавки, ну, а мы, артефакторы, торгуем сделанным нами добром. Конечно, все эти вещи одобрены преподавателями и имеют пробу ИМД. Я подготовила несколько амулетов и поистине милый артефакт, подающий сигнал, когда любовь всей твоей жизни оказывается поблизости… Ночью перед ярмаркой мне не спалось, и я ушла в свою лабораторию. Там меня настигла идея: почему бы не соединить несколько формул, чтобы получилось вот так? – я щелкнула пальцами. – Простенький амулет, совершенно безобидный, помогающий разобраться с тревожными мыслями. Я сделала его, опробовала на себе, немного успокоилась. Он мне так нравился! Элегантный, да еще и с розовым кварцем – девушки будут в восторге. Я собрала десять штук. Только вот пробировать я его никак не успевала: уже было раннее утро субботы, ярмарка сегодня. И я подумала: да боги с ней, с пробой, он же совсем простой, а я гениальна. Артефактов на прилавке будет столько, что никто и не заметит… – И ты взяла его с собой? – Взяла, – кивнула я, – и выложила на стол, и была в восторге от того, что людям он понравился. Мы с друзьями-сокурсниками продавали наши вещи за пожертвования, собирали на новую крышу для университета. Я сплавила девять кулонов, и оставался всего один, и тут подошел тот мальчик… Дейв молчал. Я могу закрыть глаза и увидеть эту сцену даже сейчас: поток празднично одетого люда, цветные карамельки на палочках, полосатые шатры циркачей, теплый, почти горячий ветер, несущий яблоневые лепестки. Такой долгий путь пройден, впереди финальное испытание – и свобода, и новый путь. Недалеко выступает менестрель, его голос струится, как прохладная вода. Известная баллада. «Вся дорога – это струна, и натянута до предела. Я иду по ней, и она так вибрирует, как хотелось»… Сероглазый мальчишка в добротной зеленой курточке и коротких штанишках держит леденец в виде башенки и тянется к амулетам, берет в руку мой розовый кварц и улыбается мне. Еще ровно секунду улыбается. Глаза я закрывать не стала. – Мы даже не сразу поняли, что произошло. Он упал и начал биться в судорогах, и я вначале решила, что он подшучивает над нами, когда подбежала его мать и закричала. – Я потерла двумя пальцами переносицу – голова начинала болеть, уныло и неотвратимо. – Ты знаешь, что существуют люди, организм которых отторгает магию? Это очень редкое заболевание, вывернутый дар, так еще о нем говорят. Настолько редкое, что я благополучно о нем позабыла. ИМД, ставя печати на артефакты, в том числе, защищает таких людей. Возьми ребенок в руки любой другой, и ничего бы не произошло. Но он взял мой розовый кварц. Мой проклятый, примитивный амулет… В лице Дейва что-то дрогнуло. Он положил ладони на стол и медленно покачал головой, будто не веря услышанному. – С нами были мэтры, и они оказались на высоте. Стабилизировали мальчика, погрузили его в магический сон и немедля вызвали лекарей. – Он выжил? – глухо спросил Дейв. – Выжил. И остался инвалидом на всю жизнь. Линден медленно выдохнул. – Он выжил, это главное. Что было дальше? – Меня, естественно, немедля отстранили от занятий, ведь я сразу созналась, что это мой амулет. Я была в ужасе. Глупая самоуверенная девчонка! Отец посадил меня под замок, из Райстона примчалась тетя Розалинда. Какими бы связями и деньгами ни обладали Фонтейны, замять скандал не удалось. Мальчик был из знатной семьи, и его родня потребовала компенсацию. До сих пор не знаю размеров суммы, уплаченной отцом… Отголоски скандала дошли до королевской семьи, и стало понятно, что не бывать мне придворным артефактором. Отец пришел в такую ярость, что я опасалась, он меня убьет. Своими руками задушит. Мама и Эдвард ему не позволили… – Тебя судили? Я кивнула. – Суд состоялся, но закрытый. Публика о нем почти ничего не знала. В газеты мало что просочилось, однако кое-какие намеки на неладное с дочерью Фонтейнов были. Отец умолил преподавателей в Канденском принять у меня экзамены, и диплом мне выдали, приложив к нему королевский указ, запрещающий мне работать по специальности. Я осталась ни с чем и пребывала в полном ужасе от того, что натворила. Отец вызвал меня на разговор, при котором присутствовали мама и тетя Розалинда. Министр финансов – не тот человек, который может позволить себе хоть малейший намек на скандал, вот как мне было сказано. Я подвела его, разочаровала и сделалась бесполезной. А потому отец отрекался от меня, вся семья отрекалась, и я должна была умереть для мира. Что со мною будет дальше, папу не интересовало. – Твоя мать не заступилась за тебя? А брат? – Только тетя Розалинда. Она сказала, что глупо перечеркивать всю мою жизнь из-за одной, пусть и чудовищной, ошибки. Гораздо правильнее, говорила тетя, было бы дать мне возможность всей своей жизнью доказать, что я способна эту ошибку исправить. Дать мне шанс. Однако отец не хотел и слышать об этом. Оказалось, у него все уже подготовлено – связи решают многое! Я должна уехать в дальнее поместье, где и «умереть» от лихорадки. В склепе появится плита с моим именем, а я могу отправляться куда угодно и даже не помышлять о том, чтобы вернуться обратно. Мне выдадут документы на имя Марики Смит, чтобы я могла хоть на какую-то работу устроиться, и хорошо бы подальше от Кандена. Запрет на работу артефактором прилагался и к этому новому имени: никто не собирался рисковать. Единственное, чего смогла добиться тетя, – это чтобы ее вписали в документы как ближайшую кровную родственницу. Она предлагала уехать с ней в Райстон, тут никто не знал, что племянница леди Галбрейт – дочка министра Фонтейна, иначе я бы не отвязалась от настойчивых ухажеров… Но я считала себя недостойной. Я вообще хотела повеситься. Тетя меня удержала. – Она была… невероятной, – тихо проговорил Дейв. – Более чем. Она дружила с герцогом Аддисоном и попросила его взять меня на службу, рассказав все без утайки. Его светлость – человек великодушный. Так я попала в Аддисон-Холл, отдаленное, пусть и роскошное, поместье. Вначале работала помощницей гувернантки, а затем герцог попросил меня вернуться к артефакторике. Я до сих пор не понимаю, отчего меня не лишили дара: по всем законам, должны были отвести в храм. Полагаю, в этом тоже есть тетина заслуга… Я отказывалась даже вспоминать о формулах. Но герцог говорил со мной несколько часов, разбирая мои прегрешения, мысли, сомнения. Он доказал мне, что глупо запирать свой талант, если уж по какой-то невероятной случайности тот при мне остался. Потихоньку, шаг за шагом, он и его придворный артефактор уговорили мое чувство вины притихнуть. Открыли для меня двери сокровищницы, показав бесценные вещи, способные своей красотой и величием исцелить душу любого мастера. И я… почти исцелилась. Через пару лет после моего… грехопадения их светлости попросили меня учить детей основам артефакторики. Даже разрешение добыли по такому случаю. У всех герцогских наследников есть небольшой дар, и я помогала развивать его. – Но ты не приезжала в Райстон. – Так и есть. Тетя звала, но… Я не могла. Спряталась в Аддисон-Холле и лелеяла свое чувство вины, потому что и вправду виновата. Она столько для меня сделала, а я не могла предстать перед ней; мне все казалось, что я жестоко ее разочаровала, хотя тетя и утверждала, что это не так. Она все понимала. Она дала мне время. Этим летом, – я проглотила слезы – надо же, и не заметила, что плачу! – я собиралась приехать к ней. Думала, что, может, пришла пора остаться и снова делать волшебные украшения, соблюдая все правила, все проклятые правила до единого! Герцог Аддисон обещал помочь с разрешением – того, что он выправил раньше, достаточно для обучения детей основам, а не для полноценной работы. Но… тетя умерла, и сообщил мне об этом Людвиг. – Откуда ты его знаешь? Он, вроде бы, большая шишка… – Мы с ним познакомились, еще когда я десять лет назад ездила на балы, как Элен Фонтейн. Потом оказалось, что он вхож к герцогу Аддисону – тот, как-никак, отдаленная королевская родня. Я старалась не появляться на приемах, что изредка устраивались в Аддисон-Холле, однако Людвиг все равно меня заприметил. Он входил в круг тех, кто знал о моем истинном имени и местонахождении, знал всю историю. Мне не нужно было притворяться перед ним. Мы подружились, хотя он редко бывал в тех краях, но уж когда бывал, то прогуливались, беседовали о литературе и театре, о дальних странах и свойствах камней. А несколько недель назад он приехал с сообщением, что моя тетя мертва – убита неведомым проклятием, и это, по всей видимости, является частью заговора, который он распутывает. Мы говорили втроем – Отеро, я и герцог Аддисон. При нем Людвиг попросил меня помочь: я значилась единственной наследницей леди Галбрейт. «Вы так много лет корили себя за содеянное, миледи, – сказал он мне. – Я могу лишь просить вас, но… я хорошо вас знаю. Подумайте, не станет ли помощь мне помощью и вам самой? Если мы разберемся, что происходит, вы станете чувствовать себя лучше? Будете ли считать, что ваша вина, которая давно искуплена, стала для вас хоть немножечко меньше?». Он хорошо меня знает, я согласилась не раздумывая. И ни на секунду не пожалела о своем решении. Выдохшись, я опустила глаза: кофе в моей чашке остыл и плескался бурой жижей. Нил сидел, задрав морду и глядя на меня вопросительно. – А, еще ты, мой друг, – я почесала его за ухом. – Нил – это результат проказ герцогских наследников. Пять лет назад, когда я только начала заниматься с ними артефакторикой, они стащили у отца пару амулетов и навешали на них дополнительные формулы. До сих пор не понимаю, как у них получилось, но они поймали неупокоенного духа. Тот, может, бродил тихо-мирно по Аддисон-Холлу и горя не знал, а его изловили и загнали в кота. Людвиг как раз приехал в гости; он вызвался изгнать духа, однако я умолила оставить Нила в покое. К тому моменту я уже успела несколько раз побеседовать с ним – наследники сделали чудо какой амулет – и поняла, отчего Нил тут. Он просто потерялся. Как и я. Кот поддал головой мою ладонь. – Он почти ничего не помнит из того, что было до поимки. Обрывки воспоминаний, весьма странные, и мы не знаем, куда их приложить. Людвиг обещал разобраться, да ему вечно некогда, а дело это долгое. Создал для меня номерной браслет духовной связи, а тот амулет, что наследники сотворили, уничтожил. Так что теперь Нила слышу только я – и мастера теней. Может, медиумы еще, но к ним мы не приближаемся. – Нам и так хорошо, – сказал Нил. – Это и есть правда. – Я снова посмотрела на Линдена. – Я никогда не была и не буду идеальной, Дейв. Я сделала непростительную вещь и до сих пор себя корю, и до конца жизни буду искупать свою ошибку. Сколько бы мне ни твердили, что я должна забыть, но… – Ты не забудешь. – Дейв вдруг стремительно поднялся, схватил меня за плечи и прижал к себе; я уткнулась носом в его шейный платок, пахнущий чем-то цитрусовым. – И станешь искупать, я уверен. Сам бы я точно так же поступил. А вот что касается прощения… Ты столько лет себя изводила, и теперь, когда точно знаешь, что делать… Подари его себе. Прощение. Это трудно, почти невыполнимо, когда речь идет о подобных вещах. Я до сих пор вспоминаю Алису, думаю, что бы я мог сделать для ее спасения. И мне стоило огромных усилий простить себя за то, как я думал и действовал тогда. Твою жизнь разрушила чудовищная случайность, однако ты нашла в себе силы подняться из руин. Ты не озлобилась, не пылаешь жаждой мести родным, живешь дальше и делаешь то, что должно. Долг и прощение – разные вещи. Твой долг с тобой до конца жизни, а вина… Просто позволь ей уйти. Я заплакала, цепляясь за камзол Дейва, а Линден гладил меня по голове и шептал нежные слова. Потом обхватил мое лицо ладонями и принялся целовать – щеки, лоб… губы. Наш второй поцелуй оказался с привкусом слез, облегчения и надежды. – Людвиг идет, – сказал Нил, – заканчивайте, а то он тебя пристукнет, женщина. Вздохнув, я отстранилась. – Сейчас явится лорд Отеро. Нам нужно закончить начатое. – Но потом мы начнем, – сжал мою руку Дейв, – начнем сначала.