Глава 18. Особняк

Перехватить меня пытаются еще в полицейском управлении. Стоит подмахнуть бумаги об освобождении и отсутствии претензий, как Палпатин появляется — словно из ниоткуда.

— Дитя мое! — восклицает он с интонациями заслуженного артиста на пенсии. — Бедное мое дитя…

— Хороший день, магистр Пилор, — я одаряю его сияющей улыбкой. — Как спалось?

Он чуть запинается, встревоженный слишком радушным приемом. Но продолжает гнуть свою линию.

— Твое душевное самочувствие так и не улучшилось, дитя… Какая жалость.

— Напротив, — заверяю я, разглядывая, стоящего за папашиной спиной, доктора и двух дюжих молодчиков. Готова спорить, что это санитары из той самой лечебницы, которой запугивал совет. — Мое душевное здоровье просто превосходно. Но я прислушалась к вашим словам и на всякий случай прошла освидетельствование у полицейского эксперта.

На свет появляется гербовая бумага. Магическая печать и номер регистрации в едином королевском реестре не оставляют “папаше” никакой надежды. Даже опекун не может вот так просто объявить подопечную помешанной. Требуется свидетельство специалиста, а полицейский врач будет поавторитетнее лекаря для скучающих домохозяек.

— Доктор Пекстри сказал, что моей психикой можно колоть орехи — такая она устойчивая и крепкая. Но я искренне благодарна вам, магистр, за проявленное беспокойство, — медовым голоском добавляю я, любуясь на перекошенную рожу жреца. — Так приятно видеть чужую заботу.

Он злобно зыркает и хватает меня за локоть.

— Ладно, пойдем! Тебя ждут на площади, торжество вот-вот начнется…

— Магистр Пилор, будьте добры отпустить мою подопечную, — на плечо Палпатина опускается тяжелая рука. Жрец охает и вынужденно разжимает пальцы. Отскакиваю в дальний угол комнаты.

Ваш выход, милорд.

— Вашу подопечную? Вы, случайно, рассудком не повредились, лорд Фицбрук?! Что значит “вашу подопечную”?!

— Очень просто, — бесстрастно отвечает мой заступник. — Даяна Эгмонт — обладательница сильного магического дара, с которым она абсолютно не умеет справляться. Согласно пункту сто три подпункту тринадцать свода законов “О магах и магии” ей необходим ментор.

— Нельзя решать такие вопросы без моего соглас…

— Можно, — обрывает его лорд, тыкая в раскрытый на столе свод законов. — Для обладателей дара от семи единиц по шкале Рихтара-Дагера согласие опекуна не требуется.

— Надо еще разобраться какой у Даяны дар…

— Не надо.

На свет извлекается еще одна сияющая магическими печатями бумага.

— Я провел тесты. У девушки полноценная семерка. Нельзя оставлять дар такой силы без контроля. В соответствии с протоколом ментора я принимаю на себя полную ответственность за жизнь, действия и здоровья Даяны Эгмонт на время обучения. Одобрение Конклава уже получено.

Фицбрук говорит напористо и жестко, а я невольно любуюсь на него. Ну приятно же, когда за тебя вписывается сильный и умный мужчина.

Чем платить за заступничество, я подумаю позже. Сейчас можно просто поумиляться. Подтянутый, гладко выбритый и застегнутый на все пуговицы милорд кажется невероятно привлекательным — куда там киношному Торнтону? А на зрелище, как он морально унижает Палпатина можно смотреть вечно.

— Вы не имеете право! — почти орет покрасневший от негодования жрец.

— Имею, — непоколебимое спокойствие моего защитника на фоне истерики “папаши” просто великолепно. — Я старший инквизитор на службе у его величества и могу выступать ментором.

— Я надену на нее браслет!

— Вы не хуже меня знаете, как губительна длительная блокировка для обладателей сильного дара.

— Постоянное присутствие мужчины рядом недопустимо! Оно уничтожит репутацию моей дочери! Я буду жаловаться в Конклав!

— Жалуйтесь, — соглашается Фицбрук с ехидной ухмылкой. — И не забудьте упомянуть, чем девушка занималась до того, как стала вашей дочерью.

И все мое очарование лопается, как мыльный пузырь.

Пилор полностью посрамлен и морально уничтожен, но эта победа уже не радует так, как должна. Молча наблюдаю за тем, как Фицбрук педантично — одна за одной — собирает в папку бумажки. Маленькие ступеньки на пути к свободе.

Лорд предлагает руку, и я послушно опираюсь на нее, стараясь не показать насколько задели его последние слова.

— Что он имел в виду под “постоянным присутствием”? — а голос звучит естественно и даже беспечно — никакой обиды. Хорошо.

— Ментор полностью отвечает за подопечного. Боюсь, что тебе придется переехать жить в мой дом.

Ну вот — здрасьте!

***

Вручение награды героической мне происходит прямо на площади перед ратушей при изрядном скоплении народа. Парамобиль, в котором находимся мы с милордом, отчаянно гудит. Люди расступаются неохотно, бросая на меня жадные взгляды. В толпе не чувствуется того восторга, что был вчера на пристани, но нет и враждебности. Только нетерпение и любопытство.

Наконец, автомобиль останавливается на узком пятачке у ступеней ратуши. Фицбрук выходит первым, и толпа отзывается на его появление удивленным гулом.

— Дура ты, Масси, — доносится чей-то выкрик через приоткрытое окно. — Я ж говорил — господин инквизитор дракона завалил. А ты все талдычишь — девка.

Стоящие впереди начинают скандировать “Сла-ва! Сла-ва!”, но как-то неуверенно.

Сохраняя каменную физиономию, лорд обходит парамобиль и открывает дверь, чтобы помочь мне выйти. Толпа вторично ахает и взрывается возгласами.

На мне все то же белое платюшко жертвы, разве что цепей на руках нет. Фицбрук предлагал оплатить доставку новой одежды из лавки готового платья, но я отказалась. И так должна ему, куда ни глянь.

Ничего, сейчас получу свои денежки и оденусь, как королева!

Несколько неуверенных криков “Слава!” “Ура!” тонут в разноголосом гуле. Мы поднимаемся по ступеням. Мэр и еще с пяток членов магистрата уже ждут на широком крыльце перед главным входом. Смотрят кисло, но удивленными моим появлением в компании Фицбрука не выглядят. Кажется, названный папаша успел их предупредить.

Мэр шагает вперед, чтобы толкнуть речь. Пафосную и торжественную, восхваляющую не столько победителя дракона, сколько мудрость городского совета. Я со злым восхищением узнаю, что снарядить меня на ратный подвиг было хитрым планом и чуть ли изначальным замыслом магистрата, который таким образом освободил жителей Арса от столетней кровавой дани.

Где же вы раньше были, прозорливые мои?

Но ситуация требует держать лицо, поэтому благодарю городской совет в ответной речи. И, вспомнив выступления звезд кино на всяких “Оскарах”, ударяюсь в воспоминания. Как было страшно. Как я уже почти попрощалась с жизнью, как в последний момент пришла в голову идея вызвать дракона на битву интеллектов…

И главное — ни слова о ведущей роли парт… то есть магистрата.

Мир есть текст. Здесь и сейчас, на глазах толпы я творю новый нарратив, позволяя ему прорасти в сердцах и душах людей. Мой рассказ выгодно отличается от велеречивой и пафосной речи мэра. В нем есть настоящие эмоции. Ужас. Обреченность. Борьба. Надежда. Победа.

Моя история не о мудрых отцах, которые бескорыстно заботятся о бестолковой толпе. Она о простых, понятных и близких каждому человеку вещах. Любой горожанин может примерить ее, почувствовать себя на моем месте.

Да, манипулирую. Бесстыдно пользуюсь удачной возможностью, чтобы стереть, вычеркнуть из их памяти образ Даяны-шлюхи, заменить его другим — куда более привлекательным.

А как иначе? Мне еще жить в этом городе, вряд ли лорд Фицбрук согласится переехать. Мое лицо знает каждая собака. Я — воровка, осужденная преступница и бывшая проститутка. Названным родством с местным аристократом такого не сотрешь.

Поэтому я делюсь с людьми своей историей. Люди любят истории. Люди мыслят историями, рассказывают их себе и друг другу.

А история, в которую поверили многие, становится реальностью.

В городском совете заседают мерзавцы, но отнюдь не идиоты. По кислым лицам знати хорошо заметно, что они поняли, чем я занимаюсь.

Но помешать мне не в силах.

— Что я вынесла — никогда нельзя сдаваться, — завершаю я свою речь. — Даже если вас съели, у вас все еще остается два выхода, — пауза. Потом смешки, переходящие в хохот и одобрительные аплодисменты. — Обычно выходов куда больше. И можно из самой тяжелой ситуации выбраться не только живым, но и найти друзей, титул… А также получить немалую денежную награду.

На последних словах я делаю широкий жест в сторону мэра. Толпа отзывается криками и бурными овациями. Если в начале торжества и были те, кто считал подобный приз слишком жирным кушем для бывшей шлюхи, то теперь настроения переломились.

Мэр встречает финал речи кислой улыбкой.

— Да-да. Награда. Блистательная, огромная награда, собранная за годы городским советом…

Ха, кто о чем, а вшивый о бане.

Но в его руках появляется резная шкатулка, и я забываю про ораторские игры. Деньги, денежки… Идите ко мне, мои хорошие!

Нет, я не меркантильна. Но деньги — это жизнь и свобода.

— Здесь четверть от назначенной за победу над драконом награды, — объявляет он для горожан. — Остальные три четверти Даяна Эгмонт получит через год, если дракон не вернется за кровавой данью.

Разочарованный гул. Кажется, никому из жителей и в голове не приходило, что дракон мог улететь не навсегда.

Вот ведь жучара! Везде найдет как подгадить…

Протягиваю руку — забрать шкатулку, но мэр шагает в сторону, чтобы с поклоном вручить ее Фицбруку.

— Что вы делаете?!

— Отдаю награду, — злорадно отвечает вредный старик. — Вы молоды, наивны и совершенно не контролируете свою магию, леди Эгмонт. Вашим имуществом распоряжается опекун и ментор.

Я с ревнивой обидой впиваюсь взглядом в шкатулку. Ужасно неуютно ощущать свою полную правовую зависимость от кого-то.

К счастью, Фицбрук сразу передает добычу мне. Уже не особо заботясь о приличиях откидываю крышку, с намерением пересчитать купюры…

Пауза. Немая сцена.

— Это что? — спрашиваю я, вынимая гербовую бумагу с тускло светящейся печатью.

Под ней на дне шкатулки лежат деньги, но даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять — их гораздо меньше, чем должно быть. Навскидку — не больше сотни либров.

— Ваша награда, леди Эгмонт, — важно отвечает мэр. — Документы на право владения Кленовым особняком.

— Что?! — от возмущения забываю все слова, кроме непечатный. — Какой еще особняк?!

— Кленовый, — с любезной улыбкой подсказывает кто-то из магистрата. — Трехэтажный дом в самом центре города. На улице Грёз.

— Нет, — резко захлопываю шкатулку и протягиваю ее обратно. — Мы так не договаривались! Я хочу деньги. Пятьсот либров, как и обсуждали.

Толпа отзывается недовольным ропотом, а мне хочется грязно ругаться.

Горожане не поддержат, будь я хоть десять раз права. Пятьсот либров — слишком серьезная сумма для обычного человека. А осознание, что через год Даяна Эгмонт получит втрое больше и вовсе превращает ее в глазах толпы в зажравшуюся буржуйку.

Надо было довериться Фицбруку, позволить ему вести переговоры. Мужчина, который сражается за интересы женщины всегда выглядит достойнее…

— Согласно регламенту, городской совет вправе выдать награду как деньгами, так и материальными ценностями эквивалентной стоимости, — скучным голосом поясняет мэр. — В кадастровом реестре стоимость Кленового особняка оценивается в четыреста двадцать восемь либров. Оставшиеся семьдесят два либра находятся в шкатулке в виде наличных, можете пересчитать.

— Но…

— Денег в городской казне сейчас нет. Вы хотите, чтобы ради вашей прихоти я отобрал заработок у полиции, пожарных, дворников, леди Эгмонт?

Недовольный гул усиливается. Я до боли закусываю губу, чувствуя, как ускользают с таким трудом набранные очки популярности.

Надо прекращать спор. Все равно ничего не добьюсь, только растеряю весь набранный капитал симпатии.

В конце концов, разве это плохо — иметь собственный трехэтажный особняк в центре города? Недвижимость всегда можно монетизировать — сдать или продать. Скорее всего, стоимость в реестре завышена, иначе городской совет не отдал бы дом с такой легкостью.

Плевать! Даже если потеряю на сделке пятьдесят-сто либров — пусть подавятся.

— Вы правы — особняк ничуть не хуже, — признаю я с вымученной улыбкой, захлопывая шкатулку. — Спасибо. Я как раз подумывала о покупке жилья.

— Отлично! — восклицает мэр, потирая руки. — Уверен, что для вас Кленовый особняк будет представлять отдельный интерес. Ведь когда-то он принадлежал чернокнижнику Тайбергу, благодаря которому вы стали леди и смогли получить эту награду. Не правда ли в этом наблюдается какая-то высшая справедливость.

Я смотрю в его сияющие торжеством глаза и понимаю — снова влипла.