Глава 13

Дворец, как и прежде сиял первозданной красотой, от которой теперь, к сожалению, не становилось радостно. Людмила могла бы наблюдать за тем, как множество прекраснейших вензелей складываются в единые, удивительные картины, времени на которые теперь не было. Теперь в её душе расцвёл страх, как когда-то, когда она оказалась здесь впервые. Кто бы мог сказать ей наверняка, что произойдёт дальше. О том, что Кальяса посадят, и, того лучше, сразу приговорят к эшафоту, она прекрасно знала — за время дороги лорд, умалчивая о всех подробностях, коротко рассказал о том, что ожидает регента.

Он пытался уберечь её от мыслей о жестокости и за это, как и за многое другое, Людмила была ему бесконечно благодарна. Об этом она рассуждала в тот момент, как они расстались. Слуга проводил девушку в покои, которые, как оказалось, некоторое время назад принадлежали Миранде. На стене виднелся её портрет с отцом.

Дариус. Покойный.

В тот момент девушка коснулась полотна, пытаясь рассмотреть короля. В нём не было ничего того, что переполняло Кальяса. Вместо бесконечной хитрости в глазах он располагал благородством, высокая корона сидела на голове так, будто была создана именно для него, а высокое кресло только подчёркивало его рост. Он любил Миранду, несмотря ни на что. Казалось, это отражалось даже на картине, которую Люда видела впервые в жизни.

Он любил всех тех, кто был с ним рядом.

И вот теперь, как оказалось, преданными ему остались только собственный наследник и лорд. Один из многих. Тот, без кого своей жизни в этом мире девушка уже не представляла.

Несмотря на слова мужчины, придворным, всё же, требовалось немного времени для того, чтобы подготовить залу для суда, а самим судьям — собраться там и, ознакомившись с показаниями, вынести вердикт.

Очевидный.

Не успев придумать достойной Кальяса кары, Люда отпрянула от картины в тот момент, когда в её покои заглянула девушка. Судя по белоснежным, больше похожим на вату волосам, она была банши.

— Леди Миранда, королева-мать ожидает вас у себя, — с этими словами служанка поклонилась и указала на дверь, давая Люде понять, что нужно следовать за ней. Немедля.

Они шли по бесконечно долгим коридорам, одна мысль Людмилы сменяла другую. Для чего женщина позвала к себе именно Миранду, не свою родную дочь, Люде было не знать. Ей хотелось верить в лучшее. Но что, если, осознавшая масштабы их задумки женщина решит всё же отправить душу девушки к Рест?

Но выбора не оставалось. Поэтому, по приглашению банши, люда зашла в покои. Всё в них кричало, вопило о том, что их хозяйкой является аристократка, равных которой нет ни среди знати этого королевства, ни среди остальных. Роскошь виднелась в каждом сантиметре убранства, а, едва ступив на порог, девушка едва не споткнулась о ножку позолоченного пуфа с алой подушкой.

— А вот и ты, моя дорогая, — не сдерживая чувств, королева Астрея приблизилась к девушке и обняла её так, будто была её настоящей матерью. Кто бы знал, насколько противно ей были эти руки и то, с какой печалью женщина преподносит скорбный вид. Из-за того, что позволила ей почувствовать та искра магии, Людмила отвергала всё то, что говорила королева-мать. В каждом жесте она видела притворство и не верила в ни единому слову.

И, всё же, кажется, Астрея ещё ничего не знала.

Поэтому стоило сдерживать себя.

— Мне передали, вы меня искали, — Люда не знала, как стоит обращаться к королеве, поэтому выбрала самое нейтральное из того, что витало в голове.

— Ох, моя милая Миранда, неужели пребывание в Цересберге омрачило твою память настолько, что ты совсем забыла о том, как мы общались раньше, — женщина взяла Людмилу за руку, видимо веруя, что так сможет подарить ей хоть немного тепла и вернуть воспоминания.

Но нет. О прошлом девушка не знала, а в настоящем королева для неё была не больше, чем отравительница. Женщина, которая, казалось, ради старого, пропитанного жаждой власти Кальяса смогла решиться на убийство мужа и короля.

Как такое возможно?

Разве… Разве так можно? Неужели, покойный сделал для неё что-то плохое. Что-то, что могло заставить её навсегда отвернуться от супруга.

— К сожалению, я мало что помню. Этот взрыв… — Люда уже забыла, как этим оправдываться, но, всё же, старалась говорить уверенно. О том, что королева, как и её супруги могла обращаться в дракона, девушка знала, а вот может ли она читать чужие эмоции… Это всё ещё оставалось вопросом.

— Не могу поверить в то, что из-за какого-то взрыва ты забыла всё то, что с нами было, — женщина взяла обе руки Люды в свои руки и стала нежно гладить их, будто действительно хотела стать для неё родной матерью. — Неужели ты не помнишь, как цеплялась за мою юбку в саду? А как я постоянно ругала тебя за то, что ты мешала садовникам и вечно пряталась от детей так, что никто не мог тебя найти? А как я отыскала твой дневник с заклинаниями и впервые в жизни наказала?

— Видимо, с тех пор Миранда ни один из своих планов и не записывала, — пронеслось в голове у девушки, после чего она продолжила слушать, не подавая виду.

— Нет, я отчётливо отказываюсь верить в то, что ты всё забыла. Ты… Ты называла меня своей матерью, хоть и знала свою, родную. И, когда большая часть дворца не верила в тебя и называла ужасными словами, я знала, что ты станешь прекрасной девушкой и сможешь обрести настоящее женское счастье. Что же, я рада тому, что ни отец, ни я не настаивали на твоих женихах. Ты сама сделала выбор и я, бесспорно, этому очень рада. Признаться, я никогда не могла подумать, что ты сама захочешь обвенчаться, да ещё и перед лицом солнцеликого! Вы так радуетесь друг другу. Сначала я думала, что лорд дер Равенгер делает это только ради того, чтобы подобраться к престолу, но я ошиблась.

— Да, — Людмила кивнула, прекрасно понимая, что это — настоящая правда. Ей нравился Амадей, она уже не испытывала к нему лишь пресловутое уважение, а то, что подсказывала ей магия… Что же, всё уже давно было расставлено по своим местам и отрицать это было слишком глупо. — С ним я чувствую себя под защитой, что бы ни произошло.

— Как это было с тобой и моим отцом, — королева отпустила одну руку, а после — потянула Людмилу за собой.

Астрея провела девушку через всю комнату, останавливаясь только у небольшого столика с огромным зеркалом, и, казалось, тысячей ящиков, в которых, несомненно, лежало всё самое дорогое. Королева слегка надавила на плечи и Людмиле пришлось сесть. Она не чувствовала исходящего от женщины страха, поэтому решила покориться. Во всяком случае до тех пор, пока не поймёт, чего от неё хотят.

— Когда-то давно я тоже была безумно влюблена в твоего отца. Пусть я должна была выйти за него, чтобы укрепить союз двух государств, но мне повезло: я питала к нему самые тёплые чувства несмотря ни на что. Знаешь, может, ты этого не знаешь, но твой отец был ещё тем ненавистником законов. И, кажется, это ты унаследовала от него. Однажды, когда мы с Дариусом даже не обвенчались, после одного из походов он ворвался в мои покои без приглашения. Тогда я даже не придала этому значения — только чувствовала то, как его губы касаются моих, а руки, кажется, никогда не отпустят и будут хранить всю жизнь. Тогда он подарил мне кое-что.

С этими словами Астрея потянулась к ткани своего платья и извлекла из-под неё что-то странное, поблёскивающее в свете ярких ламп

помещения. Спустя считанные мгновения, на грудь Людмилы опустился кулон. Только посмотрев в зеркало, она осознала, насколько тот прекрасен. Невероятной красоты камень из кроваво-красного, ближе к правому краю переходил в едва заметный рыжий, а, чем выше поднимался её взгляд, тем больше был заметен нежный переход от алого к бирюзово-голубому. Его венчала оправа с вензелями, напоминавшими ветки и маленькими камешками, чем-то похожими на ягоды калины.

— Это — звезда земли и небес. Говорят, алый в этом камне говорит о земле, а голубой — о небесных далях. Он может связать даже такие, совершенно не схожие друг с другом вещи, — тёплые руки королевы слегка сдавили плечи, но обращать на это внимание Людмила не могла она рассматривала как это потрясающее, не похожее ни на что произведение искусства сочетает в себе самое удивительное, и, казалось бы, несочетаемое.

— Но… — за всем этим, Людмила совсем забыла о том, какой была истинная королева. Возможно, этот подарок был сделан лишь для того, чтобы загладить свою вину или заставить Миранду поверить в то, что она здесь не виновна.

— Я хочу, чтобы ты носила этот кулон помня о нашей с отцом любви, и, каждый раз, когда твой взгляд коснётся этого украшения… Вспоминай о том, насколько сильно тебя любит лорд и насколько бесценна ты для меня и для твоего покойного отца. Пусть эта любовь придаёт тебе сил и не покидает в момент отчаянья. Сейчас настал ужасный, непереносимый для меня момент. Сейчас, когда мой муж отправится в темницу, я займу место регента и мне будет сложно. Но более сложный период сейчас переживаешь ты. Этот взрыв, лишение магии, потеря твоего брата и вот, наконец, помолвка. Вскоре ты отправишься в Южные земли, где станешь госпожой дер Равенгер. Тебе придётся привыкать к новым законам. Поэтому я дарю звезду небес и земли тебе. Помни о нас. Всегда и везде.

— Спасибо, — Людмила кивнула. Она ещё несколько мгновений смотрела на удивительное, не похожее ни на что другое украшение, которое хотелось надевать каждый день, пусть оно и не подходит к платью.

Королева ещё долго говорила о том, какова была их с Дариусом жизнь, но Люда не верила ни единому слову. Девушка знала правду, а кулон ей казался пусть и дорогим, но лишь сглаживающим всё подарком. Ценной в нём была лишь красота и воспоминания, которые в него вкладывала Астрея. Людмила же сидела и слушала, слушала сотни, тысячи рассказов о прошлом с надеждой на будущее. Будущее, которое теперь мог определить только суд…

* * *

Зал суда располагался на первом этаже. Когда двери открылись, пройти туда Людмиле не удалось — дер Равенгер терпеливо объяснил, что помимо присяжных и судей, в зале будут находиться лишь принц, Кальяс и он, как представитель принца. Люда попыталась это принять. Амадей говорил, что её будут вызывать как одного из свидетелей, как и всех остальных — тех, кому довелось быть приглашенным на помолвку.

Девушка молча с этим соглашалась. Она понимала, что сделать ничего не в силах. Теперь всё в руках неизвестных ей судей. Каким будет их вердикт, предугадать не так сложно. Но, всё же, девушка своими глазами хотела видеть то, как судьи вынесут приговор, увидеть его вечно хитрое лицо и посмотреть в наполненные страхом глаза. Людмила хотела увидеть то, как он страдает за всё то, что успел натворить. Теперь, когда вина была очевидной, девушке ещё больше захотелось подступиться к проклятому Кальясу, и, будь при ней вся та магия, что на данный момент у Миранды, с радостью сама бы исполнила приговор.

Он поступал как трус, не способный даже сразиться с несчастным шестнадцатилетним парнем, пусть тот и был принцем. Кальяс действовал, бесспорно, самыми простыми и самыми действенными методами. Не нужно было собирать армию и идти к воротам Цересберга, предварительно уведомив об этом наследника, как того требовали всё ещё действующие здесь рыцарские традиции. Проще отравить, лишить сил и таким образом без кровопролитий и затрат на армию выйти победителем. К тому же, лояльность королевы была ему обеспечена с самого начала.

Но теперь всё иначе.

И если с регентом всё уже было предрешено, то дело оставалось лишь за королевой. Как принц почувствовал то, что она, равно как и Кальяс повинна в содеянном она не знала, но стоило предпринять любые меры, какие только возможно.

— Думай, Людочка, думай, вспоминай нестандартные уроки на практике, — девушка то и дело пыталась занять себя тем, как возможно вывести Астрею на чистую воду, но в голову не приходило ровным счётом ничего. Казалось, она может оправдаться за все свои проколы на практике перед куратором, пережить ещё сотню-другую аккредитаций и даже не пойти на пенсию в указанное время несмотря на измотанные студентами нервы, но придумать что-то внятное, чтобы королева призналась… Тут, видимо, её творческое мышление дало отвратительный сбой, не желая продвигаться дальше.

В этих раздумьях она провела не меньше пары часов, в течении которых за огромными дверями рассматривалось дело об отравителе покойного короля. Людмилу всё ещё никто не знал, хотя некоторые из свидетелей уже заходили в зал, видимо, давая свои правдивые показания. И, всё же, несмотря ни на что почему-то её очередь до сих пор не наступила, хотя она и была одним из самых важных лиц.

Вдруг, из-за угла показалось довольно знакомое лицо. Его хозяин тут же понял, что его заметили, поэтому поспешил спрятаться снова, но, мудрёная опытом работы с молодым поколением девушка тут же бросилась к стене.

— Экберт?! — с непередаваемым возмущением, Людмила скрестила руки на груди веруя, что этому есть вполне логичное объяснение. Но, не успела она и отдышаться от недолгой погони за мальчиком, как тут же взглядом поймала ещё одну знакомую фигурку.

Из-за спины наследника лорда выглядывала уже знакомая ей девочка, с неряшливо заплетённой косой, любопытнейшими, совершенно не испуганными глазами и сильными как для девочки руками.

— И у вас есть способ это объяснить, правда? — Люда нахмурилась, всеми силами пытаясь побороть интерес. Когда они ехали сюда, Экберт остался в Цересберге, ведь делать в Ротберге ему было абсолютно нечего. К тому же, дер Равенгер, пусть и не признавал этого, но откровенно боялся за своего сына и то, что с ним может сделать кто-нибудь из сторонников Кальяса. Именно поэтому в данный момент мальчик должен был быть в летней резиденции и больше нигде. Но, с другой стороны, Люде хотелось отругать паренька — в конце концов, отец боялся за него не зря.

— Это его идея! — Берта тут же указала на Экберта так, будто он был повинен во всём и взял её с собой исключительно силой.

— Если бы не хотела — не полетела бы со мной.

— «Полетела бы?» — Люда удивлённо приподняла бровь, предвкушая подробную историю путешествия века.

— Если говорить коротко, то мы… Мне было интересно, что происходит, поэтому я решил взять с собой Берту. Отец мне ничего не сказал, поэтому я решил узнать сам. И вот, я обратился, она села мне на спину, и мы полетели в Ротберг.

— Но… Разве нельзя было подождать? — несмотря на то, что не поддерживала дер Равенгера в воспитании сына, такие «побеги» девушки были явно не по душе. — Уверена: по приезду назад, Амадей рассказал бы тебе всё и ответил бы на вопросы.

— О чём вы? Он не рассказал мне даже о своей помолвке, а вы говорите заседание суда по поводу регента Кальяса.

Людмила печально выдохнула, прекрасно понимая, что мальчик прав. Всё же, несмотря на то, что она не одобряла эту вылазку, нужно было помнить и о том, что он ребёнок, тем более «начинающий» подросток и в этом возрасте он может попасть туда, куда бы ему не следовало. Но, в любом случае, нельзя винить в этом только ребёнка. Люда свято верила в то, что запретами делу не поможешь, хотя, судя по всему, лорд от своих норм воспитания отходить не спешил.

— Амадей просто хотел обезопасить тебя, — Людмила присела, всматриваясь в опечаленные глаза мальчика. — Ты же знаешь, что происходит вокруг. Твой отец выбрал очень опасный путь. Он не хочет, чтобы с тобой что-то произошло. Ты ведь знаешь, что случилось с драконом Его Высочества?

— Конечно!

— Твой папа не хочет, чтобы это же произошло и с тобой.

— Но Кальяс уже в суде. Что со мной будет? — Экберт поднял на неё свои ничего не понимающие глаза как раз в тот момент, когда девушка замешкалась, придумывая как бы всё это объяснить.

— Помнишь нашу с тобой игру в шахматы? Моя страна вербовала в твоём тылу шпионов для того, чтобы знать обо всём. Тут ситуация похожа, но люди, которые окружают Кальяса… Они не только шпионы. Они могут причинить тебе боль. И Берте тоже.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — девочка едва не подпрыгнула.

— Наслышана о тебе, — Людмила улыбнулась Берте, снова переводя взгляд на Экберта. — Поэтому пожалуйста, попробуй понять папу.

— Хорошо, — мальчик удивлённо, будто находясь слишком далеко в чаще своих мыслей, кивнул, а после — развернулся к Берте. — Если всё настолько сложно, то подождём отца здесь.

С этими словами его рука опустилась в карман и оттуда Экберт извлёк небольшую книжечку, скорее напоминавшую блокнот. Людмила присмотрелась, с любопытством гадая, какую книгу для своего сына оставил Амадей. Но на этот раз выбор её удивил.

«Страдания юного Вертера»[13].

Открытие, которое заставило девушку вспыхнуть, будто спичка. Дер Равенгер не мог дать своему сыну такой книги. К тому же, это совсем не то, что стоило бы читать таким как Экберт. Из этого исходил только один вывод — мальчик взял её сам, отыскал где-то в недрах библиотеки и решил полюбопытствовать, кто такой Вертер и по какой причине он страдает.

Однако, в то же мгновение её пронзила ещё одна мысль.

Эта книга явно принадлежала её миру, как и все те, которые она видела до этого. Все они содержали по строчке странного заклинания, написанного, без сомнения, на английском языке. И вот теперь, когда на горизонте замаячила перспектива отыскать ещё один кусочек паззла, Людмила сдержалась.

— Можно мне на минуту? — она потянулась к книге и Экберт, не без искреннего изумления, отдал ей опус, предвкушая, что же она станет с ним делать.

Люда быстро стала листать страницу за страницей, внимательно рассматривая каждую строчку на наличие знакомых ей символов. Тщетно. Всё было на здешнем языке, названия которого она до сих пор не знала.

Внезапно, на одной из последних страниц обнаружились размашистые, будто написанные первоклассником буквы английского алфавита, растянувшиеся на несколько строчек.

«The clear eye's moiety and the dear heart's part:»

Присмотревшись к тексту, она глубоко задумалась. К сожалению, ни пера, ни бумаги под рукой не оказалось, поэтому она стала припоминать всё остальное. Много времени это не отняло — девушка практически каждый день всматривалась в эти строчки в надежде рассмотреть разгадку, но, к сожалению, это у неё никак не выходило. Она не знала ни как расположить их, ни какой эффект они принесут.

Людмила стала вертеть книгу в руках, размышляя над происходящим. Значение практически всех слов она знала наверняка, но что касается общей картины, в которую можно было бы всё это сложить…

Она неуверенно листала книгу, будто пытаясь найти ответ на её страницах. Вдруг, в голове проскользнула мысль. Тут же появилась догадка.

Что, если поставить их в совершенно неожиданном, возможно даже странном, зависящем только от неё самой порядке.

Два катрена, три терцета.

Отдав мальчику книгу, девушка принялась воспроизводить всё это в голове, надеясь не запутаться.

Всё совпало. И от того, насколько удачно это произошло, Люда захлопала в ладоши.

Два катрена, три терцета.

Какой же глупой до этого она была. Нужно было сделать это сразу, нужно было разложить их не по смыслу, а по рифме и последовательности, причём французской[14]. Почему она сразу не пришла ей в голову?!

Два катрена, три терцета.

Сонет Шекспира.

Какой именно, Людмила не знала. По её скромному мнению, комедии писать у него получалось лучше, поэтому из его сонетов на русском она знала только несколько, а об английских в последний раз вспоминала только когда дело доходило до сравнительной характеристики, и то самых популярных.

И этот явно к ним не принадлежал.

Постепенно логическая цепочка в её голове развивалась дальше, звенья добавлялись. Если брать во внимание то, что этот сонет принадлежит Шекспиру, тогда то, откуда всё это взялось на «полях» книг, мог бы знать Уильям.

— Тот самый, который занимался постановкой! — Людмила прикрыла рот рукой. Если её логика верна, то для того, чтобы узнать смысл загадки, нужно задать вопрос драматургу.

Больше ничего придумать она не успела — двери зала распахнулись и все те, кто уже был приглашён, стали покидать его спешными шагами. В числе последних показался лорд дер Равенгер. На его лице не было ничего, кроме абсолютного неудовлетворения ситуацией. Он сердился, и, казалось, был готов прямо сейчас обратиться в дракона и испепелить весь Ротберг.

— Что произошло? — Люда кинулась к нему первой в надежде узнать, что произошло.

— К сожалению, твои показания не понадобились. Суд берёт перерыв на полчаса для того, чтобы посовещаться по делу, — Амадей покачал головой, посмотрел на свою невесту, которая уже хотела озвучить свою безумную мысль.

— Мне… Мне нужно будет кое-куда с тобой отправиться. И чем быстрее — тем лучше.

— Я с удовольствием выслушаю твой рассказ, но немного позже, когда мы вернёмся в Цересберг, — больше не сказав ни слова, за её спиной он заметил двоих детей.

Взгляд его стал ещё более разъярённым, он, казалось, перестал себя контролировать. Под напором его гнева, Экберт неуверенно опустил плечи. Только теперь мальчик осознал то, какая беда его ждёт. И, судя по безумию, которому поддался мужчина, простым выговором всё это не закончится…

Шум создавали только те, кто разбрёлся по углам, обсуждая происходящее. Многие из них определённо не были довольны поведением судей и ситуацией, которая таким странным образом. Куда вышел принц, Людмила всё ещё не знала, но и задавать такие вопросы не было времени.

Лорд был в гневе. Он сам не замечал того, как резко и глубоко вдыхает воздух, не сводя глаз с детей, а именно — со своего сына. Как и полагалось, что будет с Бертой ему было всё равно, сейчас его занимал только сын, который посчитал, что имеет право ослушаться.

— Что ты тут делаешь? — Амадей, сам того не понимая, от пробиравшей его до костей злости, стал обращаться. На руках уже появлялась блестяшая чешуя, но он тут же закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Не получалось. Мужчина прекрасно помнил то, как оставил сына в Цересберге только затем, чтобы он не попал в такую же ситуацию, в какой был принц.

Его сын не будет страдать.

Не утратит внутреннего дракона.

Но мальчик ослушался, он прилетел сюда сам несмотря на то, что тому было велено сидеть в резиденции принца и не высовывать носа. Поэтому теперь мужчина жаждал объяснений.

— Я подумал, что могу прилететь. Ты ничего не сказал мне о суде — это я узнал только когда приехал сюда!

— Не имеет значения! Я сейчас же отправлю тебя домой, а, когда я смогу вернуться, обсудим твоё наказание.

— Снова наказание! — молодой дракон вскипал, теперь он, как и отец, больше не был спокойным — этого охватил гнев, и, нужно заметить, возмущаться он имел полное право. — Мне надоело, ты никогда ничего не объясняешь, а после — наказываешь неизвестно за что! Ответь мне только, почему?!

Люда вдохнула немного воздуха, понимая насколько накалилась ситуация. Все вокруг делали вид, что не замечают, не видят и не относятся к этому никоим образом, хотя уже завтра будут это обсуждать. Но, всё же, это не отменяло того, что мужчина совершенно не понимает, что делает. Такими способами он только ещё больше отдаляет своего сына от себя. Ей нужно было вступить немедля.

Но она боялась.

Боялась того, что в таком состоянии он может превратить её в пепел даже несмотря на то, что действительно испытывает к ней чувства. И это пугало. Так сильно, что в первые несколько мгновений, пока Экберт отчаянно искал ответ, она раздумывала.

Но мальчик не должен страдать. Пусть он и поступил плохо, но дер Равенгера это не оправдывает.

— Ты не прав! — Люда тут же заявила о своей позиции так резко, что едва не спугнула Берту — та уже была готова поверить в то, что рычанием лорда всё закончится.

— Прекрати! — Амадей рявкнул на неё, сам того не замечая. Что-то внутри не могло смириться с тем, что она не на его стороне. — Он — не твой сын.

Такое заявление Людмиле по вкусу не пришлось. То есть, она не имеет права вмешиваться даже, если бы он пытался сделать со своим сыном что-то ужасное?

— И что с того? — Люда стала перед пареньком, защищая его. — Ты даёшь ему сотни книг для взрослых существ, говоришь, что он должен поступать как взрослый дракон, наследник рода дер Равенгер, но, как только дело доходит до логичных поступков, говоришь, что он маленький. Двойные стандарты?

— Это не так!

— Амадей, ему интересно! — Людмила продолжала гнуть свою линию, пусть страх внутри и заставлял сглатывать тугой ком в горле, а по коже бежали мурашки.

— Не оправдывай его!

— Я не оправдываю его. Я пытаюсь объяснить тебе, почему Экберт так поступил. Ты ничего ему не говоришь, заставляешь сидеть за книжками — и только. Естественно он пойдёт сам узнавать то, чего ему не объяснили, — Люда отдышалась. — Поговори с ним.

— Думаешь, сейчас самое время решать семейные проблемы? — казалось, лапы Амадея снова стали превращаться в руки. Стало быть, он начинал успокаиваться. Причин тому Люда не находила. Возможно, всё это из-за того, что всё это ему говорила она, но в этом девушка уверена не была.

— А когда? Когда мы приедем назад, в Цересберг, а он случайно не обнаружится в карете? — Люда вдохнула как можно больше воздуха, понимая, что простой паникой делу не поможешь, а крики явно излишни. — Послушай человека, который не раз проводил воспитательные беседы. Я понимаю, что, возможно, я не тот, кто может влиять на всё и вся в этом мире. У меня даже нет магии. Но я знаю одно: суд сделал перерыв. И сейчас ты можешь потратить это время на сына. Просто проведи это время с ним. Он хочет этого больше, чем ты думаешь. Пожалуйста, поверь мне.

— Я подумаю об этом, — Амадей перевёл взгляд на мальчика, всё ещё «обрабатывая полученные данные». Он не знал наверняка, стоит ли это делать. Возможно, у Людмилы как у женщины, тем более пришедшей из другого мира, взыграли эмоции. Но не отметить того, что в какой-то мере она права, мужчина не мог.

— Берта, — девушка решила взять инициативу в свои руки, прекрасно понимая, как дер Равенгеру нелегко. На её памяти, с сыном он говорил только однажды, но о чём, ей было не знать.

— А? — девочка откликнулась достаточно быстро, будто выходя из только известных ей мыслей.

— Я запамятовала, ты бывала когда-нибудь в моих покоях в этом дворце?

— Да я и во дворце в общем-то не бывала, Экберт впервые меня сюда принёс.

— Тогда пойдём, я покажу тебе покои? Тем более у нас есть целых полчаса, — Людмила протянула ребёнку руку, и та сразу же за неё ухватилась. Не то, чтобы Берта мечтала о том, чтобы рассмотреть покои леди во всей красе, просто внезапно даже для себя поняла, чего хочет едва знакомая ей девушка. Поэтому, не показывая виду что роскошь ей почти что безразлична, она побрела за Людмилой, оставляя отца и сына наедине…

* * *

Огромные вечнозелёные деревья уже склонили свои кроны, будто задумавшись об уже давно зашедшем солнце. В саду королевского дворца то тут, то там виднелись существа, некоторых из них Амадей дер Равенгер вспомнить не мог, но сейчас ему это не требовалось. Он чувствовал, как гнев постепенно угасает, давая рассудку наконец взять верх.

И его, и его сына окутала гнетущая тишина. О чём думал Экберт, ему было не знать, но сам он постепенно обдумывал, с чего начать. Он мог бы начать с вопроса о том, почему его сын прилетел сюда, но сам прекрасно знал ответ.

Нужно было что-то другое. Что-то, что станет началом долгого разговора. Разговора, которого у них с сыном не было никогда.

— Если бы я спросил тебя, хочешь ли ты, чтобы Миранда стала моей женой, что бы ты ответил? — странная фраза, тем не менее, показалась лорду не самым плохим началом. Он сам не знал, с чего стоило начинать…

— А это зависит от меня? — Экберт удивлённо, со страхом в глазах посмотрел на отца — тот уже присел на одну из лавок и пригласил сына сесть рядом. — Просто… Странно слышать от тебя это. Ты никогда не предоставлял мне выбора.

— Но если бы предоставил? — Амадей настаивал.

— Если бы ты предоставил мне выбор, я бы… — в мальчике всё ещё виднелась неуверенность в собственных словах.

— Говори смелее, я не собираюсь тебя наказывать за эти слова, — дер Равенгер пытался вести себя спокойно. Это ему нужно. Больше, чем что-либо другое в этот странный, непривычный момент.

— Я был бы не против, если бы вы поженились. Но кроме этого… Я бы перестал читать эти бесконечно скучные книги, когда бы выдалось свободное время, полетел бы на родину Берты, посмотрел бы на то, как там живут такие, как она. А ещё хочу, чтобы она увидела Южные Пески такими, какими я их вижу. И…

— Берты? — мужчина встрепенулся, услышав знакомое, запретное имя. — Ты снова говоришь о ней?

— Да! И буду говорить! И, даже если ты заставишь меня в наказание перечитать все книжки Цересберга, я всё равно не перестану с ней видеться. Она нужна мне! — Экберт сам не понимал, откуда у него взялось столько смелости признаться отцу в самом странном, ведь раньше он даже не смел говорить на такие темы.

— Экберт, сын мой, ты… влюблён?

— Да, — один-единственный слог, который дался ему с таким усилием, что он тут же решил перейти на другую тему. — И я знаю, что ты сейчас мне скажешь. «Когда придёт время, я найду для тебя достойную невесту, а пока ты не должен общаться с Бертой. Она всего-то дочь пекаря!». Но я не могу! Не могу перестать видеться с ней, потому что хочу видеть её каждый день. Мне интересно говорить с ней, наблюдать за ней, быть с ней. С Бертой я не замечаю, как проходит время, и, честно говоря, я бы променял всё что у меня есть только на то, чтобы она была со мной постоянно, каждый день. Мне хочется показать ей мир таким, каким вижу его я, представить мои родные Южный Пески, чтобы она увидела больше, чем свою деревню и этот замок, заставить забыть о том, что она всего-то дочь пекаря. Отец, она для меня не просто служанка!

— Ты влюблён, — дер Равенгер сказал это так, будто на самом деле это был неизлечимый диагноз. И правда, ещё ни один лекарь не отыскал лекарства, а любой маг сам не знал того, как от этого избавиться. Тем более, если чувство было настоящим, первым.

Амадей сам окунулся в собственные мысли. Он едва ли помнил ту, к кому впервые испытал нежные чувства — она слишком быстро упорхнула из его жизни, но, всё же, того, что он ощущал, забыть мужчина не мог и по сей день. Подобного он не испытывал к своей жене, которую ему выбрал отец. Они никогда не были влюблёнными, не испытывали любви и старались быть друг с другом лишь потому, что это — чётко выверенный политический ход. Как и в случае с Мирандой.

Вернее, Людмилой.

Когда-то.

Теперь дер Равенгер понимал, что, как когда-то давно, в возрасте одиннадцати лет, как и его сын, влюбился в девушку. Это чувство было более зрелым, более осознанным и не таким стихийным, каким было тогда, но, всё же, в нём было что-то родственное. И, испытывая это, он не мог просто так запретить сыну то, что позволял себе.

Теперь не мог.

— Хорошо, я разрешаю тебе видеться с ней, — он не сдался, скорее отступил. Мужчина впервые за последнее время осознал, что так будет правильнее. Здесь лучше впервые отдать поводья в руки сына. — Но не смей больше сбегать из дворца. Неужели ты не понимаешь того, что я бы не стал тебе это запрещать, будь это безопасно? Дракон принца мёртв. Что, если с тобой сделают то же самое?

— Я об этом не подумал, — мальчик опустил голову. Он слышал это второй раз, но из уст отца это звучало на порядок убедительнее. Всё же, влияния у того было больше. Если бы только он умел объяснять… Что же, именно этим он и планирует заняться при первом удобном случае.

— В любом случае, от своих слов я не отказываюсь. Я позволю тебе общаться с ней только в случае, если ты дашь слово больше никогда не делать подобного!

— Правда? — Экберт удивлённо нахмурился. К такому отцу он не привык. — И ты не станешь выбирать мне жену?

— Поговорим об этом, когда появится хотя бы одна кандидатура.

— Тогда обещаю, — на лице Экберта появилась улыбка. Он был рад даже настолько крохотному послаблению со стороны отца. Где-то глубоко в душе он всё ещё верил в то, что всё наладится. И, кажется, такой момент наконец настал.

— Ты дал слово и, как будущий лорд, должен его держать, — мужчина улыбнулся, поглядывая на своего сына. Тот тоже одарил его улыбкой, настолько искренней, что Амадей не верил в неё. Ему казалось, такого он не видел никогда. Стало быть, Людмила была права, и он действительно слишком мало времени уделял своему сыну. Но, хотелось верить, это изменится. Скорее всего, в ближайшее время, когда приговор Кальяса приведут в исполнение, он впервые за долгое время отправится с сыном на прогулку, поднимется вверх, к облакам и будет наблюдать за тем, каких успехов достиг его сын. Этот план хотелось воплотить в жизнь слишком сильно, почему — понять он не мог. С такой непривычной улыбкой Экберта, с такими новостями, в нём проснулось что-то странное, чего не было раньше.

Подумать только, его сын влюблён. И, кажется, как и его отец. Наверное, ему бы стоило отблагодарить Люду за то, что этот момент он мог провести со своим сыном, с которым он так внезапно для себя стал на тропу примирения. Возможно, однажды они начнут друг другу доверять, научатся объясняться так, чтобы понимать и больше не быть друг другу едва знакомыми людьми. Однажды. Но сейчас они оба радовались этому моменту, не смели нарушить тишину, в которой им было спокойно как никогда. Каждый из них мысленно хотя бы один раз упомянул Людмилу и поблагодарил её за эти счастливые мгновения, которых без неё могло бы и не быть…

* * *

Ни Амадей, ни Экберт не заметили, как полчаса прошли, буквально пробежали перед глазами. Вскоре, лорда пригласили назад, в зал для заседаний суда, чтобы огласить вердикт, но, всё же, улыбка не сходила с его лица. Даже не успев поблагодарить Людмилу, он направился на своё место, и, выровнявшись, показывая своё явное превосходство перед Кальясом, принялся вслушиваться в слова судей. Каждый из них, без сомнения, был опечален происходящим и тем, что ради такого дела некоторых буквально подняли из кроватей. В любом случае, голос главного судьи звучал более, чем решительно.

— Регент Кальяс фон Ремус лишается статуса регента и права претендовать на престол. Также, за преднамеренное убийство Его Величества покойного короля Дариуса ал’де Ремус, Кальяс фон Ремус приговорен к смерти через истощение магических сил и сгорание души. Дело закрыто.

После того как главный судья вынес вердикт, существа стали поспешно расходиться. Дер Равенгер всё ещё не мог поверить в то, что это произошло, но, всё же, радовался тому, что им с Людмилой всё же удалось воплотить то, что задумывалось. Теперь дело оставалось только за королевой. И, только когда такой же приговор вынесут ей, он сможет наконец дышать свободно.