Глава 11

Марина Снова три дня. Наверное - это было все на что я способна. Не видеть его только три дня. Сидела дома, смотрела в стену, пыталась понять — что, чёрт возьми, я делаю? Куда качусь? Кем становлюсь? Женщиной, которая кончает от одного голоса заключённого. Женщиной, которая врёт про секс с мужем, чтобы увидеть ревность в его глазах. Женщиной, которая потеряла себя — и не хочет искать. На четвёртый день я проснулась с ясной головой. Хватит. Хватит игр. Хватит провокаций. Хватит этого безумия. Я — психиатр. Он — пациент. У меня есть работа, которую нужно сделать. Заключение, которое нужно написать. Профессиональный долг, который я забыла где-то между его голосом и его глазами. Сегодня — только работа. Никаких игр. Я оделась строго. Чёрный костюм, белая блузка, застёгнутая на все пуговицы. Волосы — тугой пучок. Очки — те, что ношу редко, только для чтения. Они делали меня старше, строже. Идеально. Посмотрела в зеркало. Женщина в отражении выглядела как та, что пришла в колонию в первый день. До того, как всё началось. До того, как он сломал все мои стены. Я вернусь к началу. Я справлюсь. Охранник на КПП посмотрел удивлённо. — Вас снова не было три дня. Заболели? — Командировка, — соврала я. — А-а. Он пропустил. Я шла по коридору — медленно, размеренно. Каблуки стучали ровно. Сердце билось ровно. Я готова. Кабинет. Глубокий вдох. Открыла дверь. Он сидел на своём месте. И — господи — он выглядел ужасно. За три дня он осунулся так, будто прошёл месяц. Скулы торчали острыми углами, обтянутые кожей. Тени под глазами — чёрные, глубокие. Щетина превратилась в неопрятную бороду. Глаза — запавшие, лихорадочные — смотрели на дверь с такой жадностью, что у меня сбилось дыхание. Он ждал. Все три дня — ждал. Когда я вошла, он подался вперёд — рывком, так что цепь звякнула. Его глаза впились в меня — голодные, безумные. — Ты, — выдохнул он. — Где тебя носило? Я закрыла дверь. Прошла к столу. Села на своё место — далеко, за столом, на безопасном расстоянии. — Доброе утро, — сказала я ровно. — Где. Тебя. Носило. — Командировка. — Снова твоя идиотская ложь. — Это не имеет значения. — Я открыла блокнот. — Давайте продолжим нашу работу. Он смотрел на меня — не мигая, не дыша. Как зверь, который увидел добычу после долгой голодовки. — Работу? — переспросил он хрипло. — Да. У меня как всегда есть вопросы по вашему делу. — По моему делу. — Да. — Я подняла глаза. Выдержала его взгляд. — Вы готовы отвечать? Тишина. Он смотрел на меня — и я видела, как работает его мозг. Как он пытается понять — что изменилось. Почему я сижу так далеко. Почему говорю «вы». Почему не смотрю на его губы, как раньше. — Ты трахалась с ним? — спросил он вдруг. — Простите? — Три дня. — Он подался вперёд. Цепь натянулась. — Три ёбаных дня тебя не было. Ты трахалась с мужем? Это он тебя не пускал? — Это не тема для обсуждения. — Отвечай. — Максим, давайте... — Отвечай, мать твою! — Он ударил кулаком по столу. Грохот. Звон металла. — Ты трахалась с ним?! Я не вздрогнула. Не отшатнулась. Просто смотрела на него — холодно, спокойно. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь. — Мне плевать, для чего мы здесь. — Его голос дрожал. — Я три дня не спал. Три дня смотрел в потолок и думал — где ты. С кем ты. Что делаешь. — Это ваши проблемы. — Это наши проблемы! — Он рванулся вперёд. Цепь не пустила. — Ты... ты пришла сюда. В этом своём костюме. С этими очками. Сидишь там, будто между нами ничего не было. Будто я не... Он осёкся. — Будто вы не — что? — спросила я ровно. Он молчал. Смотрел на меня — загнанно, яростно. — Будто я не заставлял тебя кончать, — выдавил он. — Будто ты не стонала от моего голоса. Будто не падала на меня, не ждала поцелуя с открытым ртом. — Это было непрофессионально с моей стороны, — сказала я. — Я признаю свою ошибку. Но теперь мы вернёмся к нормальному формату работы. — К нормальному формату? — Да. — Ты издеваешься? — Нет. — Я посмотрела в блокнот. — Итак, первый вопрос. Вернемся к Сидорчуку. Вы говорили, что он имел какое-то отношение к вашей сестре. Тишина. Долгая, тяжёлая. Я чувствовала его взгляд — он жёг кожу, как кислота. Но я не поднимала глаз. Смотрела в блокнот. Держала ручку. Профессионал. Я — профессионал. — Ты серьёзно? — спросил он тихо. — Абсолютно. — Ты собираешься сидеть там, в своём костюмчике, и задавать мне вопросы про Сидорчука? — Да. — После всего, что было? — То, что было — закончилось. — Я подняла глаза. — Я — ваш психиатр. Вы — мой пациент. Любые другие отношения между нами невозможны. Он смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом — рассмеялся. Страшным, лающим смехом. — Невозможны, — повторил он. — Она говорит — невозможны. — Максим... — Ты кончила от одного сжатия моих пальцев. — Он наклонился вперёд, насколько позволяла цепь. — Прямо здесь. На этом стуле. Я даже не трогал тебя по-настоящему — а ты уже текла. — Это было ошибкой. — Это было правдой. — Его голос стал ниже, опаснее. — Единственной правдой за всё время. Ты — хочешь меня. Так сильно, что не можешь дышать. И никакие костюмы, никакие очки, никакие «профессиональные отношения» этого не изменят. — Вы ошибаетесь. — Нет. — Он покачал головой. — Ты ошибаешься. Если думаешь, что можешь прийти сюда и притвориться, что ничего не было. — Я не притворяюсь. — Притворяешься. — Он откинулся на стуле. — Но знаешь что? Я тебе помогу вспомнить. — Что это значит? — Это значит, — он облизнул губы, — что я не собираюсь отвечать на твои вопросы про Сидорчука. Пока ты не ответишь на мой. — Какой? — Ты. Трахалась. С ним? Тишина. Я смотрела в его глаза — светлые, горящие. Он ждал. Весь подался вперёд, как натянутая струна. — Нет, — сказала я. Он выдохнул. Резко, шумно. Будто держал воздух все эти дни — и наконец отпустил. — Нет? — Нет. — Я выдержала его взгляд. — Я не трахалась с мужем. Ни разу за эти три дня. Довольны? — Почему? — Потому что это не ваше дело. — Почему ты не трахалась с ним? — Я не буду отвечать. — Ответишь. — Он наклонил голову. — Почему? Я молчала. Потому что не могла сказать правду. Не могла признаться, что каждую ночь лежала без сна, думая о нём. Что каждый раз, когда Игорь пытался дотронуться, а он снова начал пытаться, словно чувствуя как я ускользаю — я отстранялась. Что моё тело больше не откликалось на мужа — только на него. — Потому что не хотела, — сказала я наконец. — Не хотела его? — Не хотела никого. — Враньё. — Он улыбнулся. — Ты хотела. Только не его. Меня. — Не льстите себе. — Я не льщу. Констатирую. — Он смотрел на меня — пристально, голодно. — Три дня, Марина. Три дня ты не приходила. Думаешь, я не знаю почему? Ты пыталась забыть. Пыталась отрезать. Пыталась убедить себя, что можешь без меня. — Могу. — Не можешь. — Он подался вперёд. — Ты сидишь там, в своей броне, и думаешь, что спряталась. Но я вижу. Как ты сжимаешь ручку. Как дышишь — чаще, чем нужно. Как не можешь смотреть мне в глаза дольше пяти секунд. Я отвела взгляд. Чёрт. — Вот видишь, — сказал он мягко. — Четыре секунды. — Это ничего не значит. — Это значит всё. — Он откинулся назад. — Ты можешь играть в холодную сучку сколько угодно. Но мы оба знаем правду. — Какую правду? — Что ты скучала по мне. Слова ударили — точно в цель. — Я не скучала. — Скучала. — Он смотрел на меня. — Как и я по тебе. Тишина. Я подняла глаза. Посмотрела на него. Он сказал — скучал. По мне. — Три ночи, — продолжил он тихо. — Три ночи я лежал на шконке и думал о тебе. Представлял твоё лицо. Твой голос. Твой запах. Думал — где ты сейчас? С кем? Что делаешь? — Максим... — Думал — может, ты с ним. — Его голос стал жёстче. — Может, лежишь под ним, пока он тебя трахает. Может, стонешь его имя. Может, забыла меня. — Я не... — И это сводило меня с ума. — Он наклонился вперёд. — Понимаешь? Я — заключённый. Убийца. Зверь в клетке. А ты — на свободе. С мужем. С жизнью, в которой меня нет. И я ничего не могу сделать. Только лежать и думать. И сходить с ума. Я смотрела на него — и видела то, чего не видела раньше. Не игру. Не манипуляцию. Боль. Настоящую боль. Или — очередную маску? С ним никогда не знаешь. — Встань, — сказал он вдруг. — Что? — Встань. И подойди ко мне. — Нет. — Марина. — Нет. — Я покачала головой. — Мы уже проходили это. Я не буду снова... — Я не буду тебя трогать, — перебил он. — Клянусь. Просто — подойди. Хочу видеть тебя ближе. — Зачем? — Потому что три дня не видел. Тишина. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, от чего сжималось сердце. Голод. Не сексуальный — другой. Глубже. Больнее. Голод по мне. Я встала. Подошла к нему — медленно, осторожно. Остановилась в шаге. Он смотрел на меня снизу вверх. Его глаза скользили по моему лицу — жадно, торопливо. Будто запоминал. — Ты похудела, — сказал он тихо. — Немного. — Не спала? — Немного. — Из-за меня? Я молчала. — Сними очки, — сказал он. — Зачем? — Хочу видеть твои глаза. Я сняла очки. Положила на стол. Он смотрел на меня — долго, внимательно. — Красивая, — сказал он. — Даже такая — уставшая, бледная, в этом уродском костюме — всё равно красивая. — Это не... — Сядь, — перебил он. — Сюда. — Он кивнул на стул рядом. — Близко. — Максим, я не думаю, что... — Пожалуйста. Слово остановило меня. Пожалуйста. Он сказал — пожалуйста. Впервые — попросил, а не приказал. Я села. На стул рядом с ним. Близко. Наши колени почти соприкасались. Он смотрел на меня. Молча. Долго. — Не уходи больше, — сказал он тихо. — На три дня. Не надо. — Почему? — Потому что я схожу с ума. — Это манипуляция? — Нет. — Он покачал головой. — Это правда. Я не могу без тебя. Не могу думать. Не могу дышать. Не могу существовать — зная, что ты где-то там, а я — здесь. Я смотрела в его глаза — и не могла понять. Где правда? Где игра? Где он настоящий? — Дай руку, — сказал он. — Максим... — Просто руку. — Он положил свои скованные руки на колени. Ладонями вверх. — Я не буду ничего делать. Просто — хочу держать. Я смотрела на его руки. На эти пальцы, которые заставили меня кончить одним сжатием. — Ты обещал не трогать. — Я прошу — ты дашь. Это разные вещи. — Это одно и то же. — Нет. — Он смотрел на меня. — Когда я трогаю — я беру. Когда ты даёшь — ты отдаёшь. Разница — в том, кто контролирует. Тишина. Он предлагал мне контроль. Впервые. — Если я дам руку, — сказала я медленно, — ты ответишь на мои вопросы? — Да. — Про Сидорчука? — Про всё, что захочешь. Я помолчала. А потом — протянула руку. Положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись — мягко, осторожно. Не сжимая. Просто — держа. — Вот так, — выдохнул он. — Вот так я хотел три дня. Мы сидели молча. Он держал мою руку — и смотрел на меня. Я смотрела на него. И в этой тишине — было что-то, чего раньше не было. Не игра. Не война. Что-то... другое. — Сидорчук, — сказала я тихо. — Расскажи мне про него. — Что хочешь знать? — Всё. Он помолчал. Его большой палец медленно гладил мою ладонь. Едва заметно. — Карташов меня использовал, — сказал он. — Как инструмент. Как оружие. Я был ему нужен — пока был полезен. — А потом? — Потом я узнал правду. — Какую? Его пальцы сжались чуть сильнее. — Про Сидорчука. Про то, что Карташов знал. С самого начала. Знал, что он делает с детьми — и покрывал. Потому что Сидорчук был его человеком. Меня прошибло холодом. — Карташов покрывал педофила? — Да. — Его голос стал ледяным. — Покрывал. Защищал. Отмазывал от всех проверок. А когда моя сестра... — он осёкся. Сглотнул. — Когда Аня умерла — он сказал мне, что это несчастный случай. Что она была не от мира сего. Что никто не виноват. — И ты поверил? — Тогда — да. — Он смотрел в сторону. — Я был глупым. Преданным. Верил ему, как отцу. А он... Он замолчал. Я сжала его руку — сама, без просьбы. Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то... хрупкое. — Когда я узнал правду, — продолжил он тихо, — я хотел убить их обоих. Карташова и Сидорчука. Но Карташов — слишком защищён. У него люди, деньги, связи. Я бы не добрался. — А Сидорчук? — Сидорчук сел. По другому делу. И оказался в той же колонии, что и я. — Он усмехнулся. — Судьба. Или справедливость. Называй как хочешь. — Ты его убил. Он умер в реанимации...Ты знал? — Да. — Он не отвёл взгляд. — И не жалею. Ни секунды. Тишина. Мы сидели, держась за руки. Он — убийца. Я — психиатр. Между нами — всё, что не должно быть. И — всё, что есть. — Время, — раздался голос от двери. Я вздрогнула. Выдернула руку. Охранники вошли. Отстегнули его. Подняли. Он смотрел на меня — пока его вели к двери. — Завтра? — Да, — сказала я. — Завтра. Его увели. Дверь закрылась. Я осталась одна. Смотрела на свою руку — ту, которую он держал. Она всё ещё горела. Как будто он оставил след. Что-то изменилось. Сегодня — что-то изменилось. Я не знала — что именно. Не знала — к лучшему или к худшему. Но знала одно — завтра я приду снова. И он будет ждать. Как ждал все эти три дня. Как буду ждать я — все эти часы до завтра. Мы оба — в ловушке. В ловушке друг друга. И выхода — нет.