Глава 15

Марина Я летела к нему. Не шла — летела. По коридорам колонии, мимо охранников, мимо решёток. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Вчера он меня поцеловал. Вчера мир перевернулся. Вчера я стала его — по-настоящему И сегодня — хотела ещё. *** Кабинет. Я открыла дверь — и он уже смотрел. Ждал. Весь — как натянутая струна. — Закрой, — сказал он вместо приветствия. Я закрыла. — Иди сюда. Я подошла. Встала перед ним. Он смотрел на меня снизу вверх — жадно, голодно. Его глаза скользнули по моему лицу, по шее, по телу. — Покажи. — Что? — Шею. Покажи. Я наклонила голову. Открыла шею — там, где вчера он оставил свою метку. Его засос — тёмный, яркий — проступал поверх того, что оставил Игорь. — Мой, — выдохнул он. — Мой след. На тебе. — Да. — Он видел? — Да. — Что сказал? — Ничего. Молчал. — Хорошо. — Он протянул руки — скованные, но требовательные. — Иди ко мне. Я шагнула ближе. Он схватил меня за бёдра — и рывком посадил себе на колени. Как вчера. Как будто там было моё место. — Скучала? — прошептал он. — Умирала. — Я тоже. — Его руки сжались на моих бёдрах. — Всю ночь не спал. Думал о тебе. О твоих губах. О том, как ты стонала в мой рот. Он притянул меня ближе — и поцеловал. Не так яростно, как вчера. Медленнее. Глубже. Его язык скользнул в мой рот — влажный, горячий. Нашёл мой. Переплёлся. Я застонала. Мои руки вцепились в его плечи. Бёдра — прижались к его бёдрам. Я чувствовала его — там, внизу. Твёрдого. Возбуждённого. — Максим... — выдохнула я в его губы. — Тихо. — Он целовал меня — щёки, подбородок, шею. — Просто чувствуй. Его руки — скованные цепью — скользнули по моим бёдрам. Вверх. К краю юбки. — Подними, — прошептал он. Я приподняла юбку. Выше. Ещё выше. Его пальцы коснулись голой кожи — и меня прошило насквозь. — Блядь, — выдохнул он. — Ты такая горячая... Его рука скользила выше — по внутренней стороне бедра. Медленно. Дразняще. — Раздвинь ноги, — сказал он хрипло. Я раздвинула — насколько позволяла поза. Его пальцы добрались до кружева. Провели по нему — легко, едва касаясь. Я застонала. Громко. — Мокрая, — констатировал он. — Насквозь. Через ткань чувствую. — Максим, пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Потрогай меня. По-настоящему. — Уверена? — Да. Пожалуйста. Да. Он смотрел мне в глаза — секунду, две. А потом — его пальцы отодвинули кружево в сторону. И коснулись меня. Я вскрикнула. Его пальцы — грубые, шершавые — скользнули по мне. Нашли клитор...слегка надавили, потерли... — Вот так, — прошептал он. — Вот так ты мне нравишься. Он начал двигать пальцами — медленно, кругами. Я выгнулась на его коленях, вцепилась в плечи. — Смотри на меня, — приказал он. Я открыла глаза. Посмотрела в его — тёмные, горящие. — Хочу видеть, — сказал он. — Как ты кончаешь. Хочу видеть твоё лицо. Его пальцы ускорились. Я задыхалась, стонала, извивалась на его коленях. — Хочу внутрь, — прошептал он. — Можно? — Да... да, пожалуйста... Его палец скользнул внутрь — медленно, глубоко. Я почти закричала. — Тихо, — он накрыл мой рот своим. Поглотил крик. — Тихо, детка. Охрана услышит. Но я не могла молчать. Его палец двигался внутри меня — глубоко, ритмично. Второй — присоединился. Растягивал, заполнял. — Двигайся, детка, — приказал он. — На моих пальцах. Трахай себя сама. Я начала двигаться. Вверх-вниз. Насаживаясь на его пальцы. Сходя с ума от ощущений. Он смотрел на меня — не отрываясь. Его глаза — чёрные от желания. Его губы — приоткрыты. Его дыхание — рваное, тяжёлое. — Ты охуенная, — выдохнул он. — Самая охуенная женщина, которую я видел. Цепь звенела в такт моим движениям. Его пальцы — внутри меня — сгибались, находили то место, от которого искры летели перед глазами. — Максим... я сейчас...я так хочу тебя... я сейчас с ума сойду... — Давай. — Он ускорил движения. — На моих пальцах. Сейчас. Я рассыпалась — на тысячу осколков, на миллион искр. Выгнулась, впилась ногтями в его плечи, закричала ему в рот — потому что он целовал меня, глотая мои крики. Волны накатывали одна за другой. Я тряслась на его коленях, сжимаясь вокруг его пальцев, умирая и рождаясь заново. Когда наконец отпустило — я обмякла. Упала ему на грудь. — Блядь, — прошептал он мне в волосы. — Это было... блядь. Я чувствовала его — там, внизу. Всё ещё твёрдого. Всё ещё возбуждённого. — А ты? — спросила я тихо. — Что — я? — Ты не... — я замялась. — Я могу... — Нет. — Он покачал головой. — Не сейчас. — Почему? — Потому что если ты меня коснёшься — я кончу за секунду. Как пацан. — Он усмехнулся горько. — А я хочу по-другому. — Как? Он помолчал. Его пальцы — всё ещё внутри меня — медленно выскользнули. Я вздрогнула от пустоты. Он поднёс руку к лицу. Посмотрел на пальцы — блестящие, влажные. И — облизал. У меня перехватило дыхание. — Вкусная, — сказал он. — Я знал. Он засунул пальцы в рот — глубоко, до костяшек. Вылизал. Причмокнул. — Хочу попробовать тебя по-настоящему, — сказал он, глядя мне в глаза. — Языком. Губами. Хочу вылизать тебя так, чтобы ты охрипла от крика. — Максим... — Но не могу. — Его голос стал жёстче. — Не здесь. Не так. Он посмотрел на свои руки — скованные цепью. — Смотри на это, — сказал он. — Смотри, что они со мной сделали. Я даже обнять тебя нормально не могу. Даже трахнуть — не могу. — Мы можем... — Что — можем? — Он перебил резко. — Здесь? В этом кабинете? Где за дверью охрана? Где в любой момент могут войти? Я молчала. — Я хочу тебя, — сказал он глухо. — Так сильно, что с ума схожу. Хочу раздеть тебя. Положить на кровать. Целовать каждый сантиметр. Входить медленно, глубоко. Смотреть, как ты выгибаешься подо мной. У меня пересохло во рту. — Хочу трахать тебя часами. До рассвета. Пока ты не сможешь ходить. Пока не забудешь своё имя. — Максим... — Но не могу. — Он ударил скованными руками по столу. Цепь звякнула. — Не могу, блядь! Потому что я здесь. В этой клетке. А ты — там. На свободе. Тишина. Я смотрела на него — на его лицо, искажённое болью и злостью. — Знаешь, о чём я мечтаю? — спросил он тихо. — О чём? — О комнате. Обычной комнате. С кроватью. С дверью, которая запирается. Где нет охраны. Нет цепей. Нет камер. Он поднял глаза. Посмотрел на меня. — Комната, где я смогу любить тебя. По-настоящему. Всю ночь. Без страха, что кто-то войдёт. Без этих ёбаных кандалов на руках. У меня защипало глаза. — Максим... — Ты когда-нибудь думала об этом? — спросил он. — О том, как это было бы — если бы я был на свободе? Думала ли я? Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту. — Да, — прошептала я. — И как? — Мы бы... — я замялась. — Мы бы были вместе. По-настоящему. — Где? — Не знаю. Где-нибудь. Далеко. Где никто не знает. — Ты бы бросила мужа? — Да. — Работу? — Да. — Всё? — Всё. — Я посмотрела ему в глаза. — Ради тебя — всё. Он молчал. Смотрел на меня — долго, пристально. — Мне осталось восемь лет, — сказал он тихо. — Если буду вести себя хорошо — может, пять. Условно-досрочное. — Пять лет... — Пять лет, — повторил он. — Ты будешь ждать? Пять лет. Мне будет сорок. Ему — двадцать шесть. — Буду, — сказала я. Он покачал головой. — Нет. Не будешь. Никто не ждёт пять лет. Это слишком долго. Слишком много. — Я буду. — Марина... — он взял моё лицо в ладони. Скованные, неудобные — но нежные. — Ты заслуживаешь большего. Заслуживаешь мужчину, который будет рядом. Который сможет обнять тебя, когда плохо. Трахнуть, когда хочется. Который не сидит за решёткой. — Мне не нужен другой мужчина. — Нужен. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Просто ты пока этого не понимаешь. — Я понимаю только одно, — сказала я. — Что без тебя — не могу. Что ты стал моим воздухом. Моей кровью. Моей жизнью. — Это пройдёт. — Не пройдёт. — Пройдёт, — повторил он. — Через год. Через два. Ты забудешь. Найдёшь кого-то. Будешь счастлива. — Не буду. — Будешь. — Нет! — Я схватила его за руки. — Не буду, Максим! Я не хочу через год! Не хочу через два! Хочу сейчас! С тобой! Он смотрел на меня. Молча. Долго. — Есть один способ, — сказал он наконец. — Какой? — Условно-досрочное. Раньше срока. Если будут... смягчающие обстоятельства. — Какие обстоятельства? — Разные. — Он пожал плечами. — Хорошая характеристика. Раскаяние. Помощь следствию. — Помощь следствию? — Если я дам показания на Карташова, — сказал он медленно, — мне могут скостить срок. Сильно скостить. — Так дай! — Не так просто. — Он покачал головой. — Карташов — опасный человек. У него люди везде. В полиции. В судах. В колонии. — Тогда... — Тогда мне нужна защита. — Он посмотрел на меня в упор. — Программа защиты свидетелей. Новые документы. Новая жизнь. Я молчала. Пыталась понять — к чему он ведёт. — Это возможно, — продолжил он. — Если правильные люди замолвят слово. Если кто-то поможет изнутри. — Кто-то... изнутри? — Кто-то, кто имеет доступ к системе. — Он не сводил с меня глаз. — Кто-то, кто работает с заключёнными. Кто может влиять на характеристики. На заключения. Я замерла. — Ты говоришь обо мне? — Я говорю о возможности, — сказал он осторожно. — О шансе. Для нас обоих. Тишина. Я смотрела на него — и пыталась понять. Что это? Манипуляция? Расчёт? Или — отчаяние человека, который хочет быть со мной? — Я не прошу тебя ничего делать, — сказал он. — Просто... подумай. О том, что могло бы быть. Если бы я вышел раньше. — Я подумаю. — Правда? — Да. — Я наклонилась. Поцеловала его. — Подумаю. Стук в дверь. Я слезла с его колен. Одёрнула юбку. — Время! Охранники вошли. Он встал. Посмотрел на меня — долгим, тяжёлым взглядом. — Подумай, — повторил он одними губами. Его увели. Домой я ехала в тумане. Его слова крутились в голове. «Комната. Кровать. Без цепей. Без охраны». «Условно-досрочное. Смягчающие обстоятельства». «Кто-то, кто имеет доступ к системе». Он просил меня помочь. Помочь ему выйти. Ради нас. Ради того, чтобы быть вместе. Это было безумием. Преступлением. Концом моей карьеры. Но когда я вспоминала его пальцы внутри меня... его губы на моих губах... его голос, шепчущий «хочу любить тебя по-настоящему»... Я понимала — сделаю всё. Всё, что он попросит. Потому что без него — я уже не жила. А с ним — готова была на любое преступление. Любовь — самая опасная зависимость. И я — была безнадёжно больна.