Глава 17

Марина Две недели. Две недели я готовила почву. Изучала его дело — каждую страницу, каждую строчку. Искала зацепки. Формулировки. Лазейки в системе. Травма детства — есть. Смерть родителей. Детский дом. Насилие. Смерть сестры — есть. Суицид. Убийство Сидорчука — есть. Жестокое. Спланированное. Но — мотивированное местью за сестру. Всё это складывалось в картину. В диагноз, который я собиралась ему поставить. Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. КПТСР и начинающаяся шизофрения. Я знала эту болезнь. Изучала её годами. И знала — как её изобразить. Какие симптомы описать. Какие тесты подделать. Это было преступление. И я шла на него с открытыми глазами. Сначала — разговор с начальником колонии. Полковник Дементьев — грузный мужчина с усталыми глазами и папкой бумаг на столе. — Марина Андреевна, — он посмотрел на меня поверх очков, — вы уверены в своих выводах? — Абсолютно, товарищ полковник. — Князев — опасный преступник. Убийца. — Именно поэтому я настаиваю на экспертизе. — Я положила перед ним папку. — Вот мои наблюдения за последние недели. Диссоциативные эпизоды. Флешбэки. Неконтролируемая агрессия. Галлюцинации. — Он избил троих заключённых. — Нет. — Я покачала головой. — Его избили. А он — защищался. В состоянии диссоциации. Не осознавая, что делает. Дементьев нахмурился. — Это серьёзные обвинения. — Это серьёзный диагноз. — Я наклонилась вперёд. — Полковник, я работаю с заключёнными пятнадцать лет. Я видела сотни дел. И я говорю вам — этот человек болен. Ему нужна не тюрьма, а лечение. — А если вы ошибаетесь? — Тогда экспертиза это покажет. — Я пожала плечами. — Но если я права — и он совершит ещё одно нападение — ответственность ляжет на вас. На колонию. На систему. Дементьев молчал. Листал мои бумаги. Я ждала. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я направлю запрос на психиатрическую экспертизу. Но если комиссия не подтвердит ваш диагноз... — Подтвердит, — сказала я. — Я в этом уверена. Первый шаг — сделан. Потом — разговор с Максимом. Санчасть. Он уже почти оправился — синяки пожелтели, ссадины затянулись. Но его всё ещё держали под наблюдением. — Слушай внимательно, — сказала я, сев рядом с ним на койку. — Через три дня к тебе придёт комиссия. Психиатры. Они будут задавать вопросы. — Какие вопросы? — О твоём детстве. О сестре. О Сидорчуке. — Я взяла его за руку. — И ты должен отвечать определённым образом. Он смотрел на меня — внимательно, настороженно. — Ты хочешь, чтобы я притворился психом? — Я хочу, чтобы ты показал им правду. — Я сжала его пальцы. — Ту правду, которую прячешь. Боль. Травму. Кошмары. — Марина... — У тебя ведь есть кошмары? — Я посмотрела ему в глаза. — Про Аню? Про детский дом? Он отвёл взгляд. — Есть. — Расскажи им. Расскажи, как просыпаешься в поту. Как видишь её лицо. Как слышишь её голос. — Это... — он сглотнул, — ...это личное. — Я знаю. — Я взяла его лицо в ладони. Повернула к себе. — Но это — наш билет. Понимаешь? Если они признают тебя больным — тебя переведут в психиатрическую больницу. Там — другой режим. Другая охрана. Другие возможности. — Какие возможности? — Возможность быть вместе. — Я наклонилась ближе. — По-настоящему. Не урывками. Не под присмотром охраны. Он смотрел на меня — долго, молча. — Ты рискуешь всем, — сказал он тихо. — Карьерой. Свободой. Жизнью. — Знаю. — Зачем? — Потому что люблю тебя. Он притянул меня к себе. Поцеловал — жёстко, отчаянно. — Я сделаю всё, что ты скажешь, — прошептал он в мои губы. — Всё. — Тогда слушай внимательно... Следующие два часа я учила его. Что говорить. Как говорить. Какие симптомы описывать. Какие реакции изображать. Он слушал. Запоминал. Повторял. Мой послушный ученик. Мой будущий свободный мужчина. *** День экспертизы. Комиссия — три психиатра из областной больницы. Двое мужчин, одна женщина. Серьёзные лица, папки с документами. Я присутствовала — как его лечащий психиатр. Сидела в углу, наблюдала. И — направляла. — Максим Дмитриевич, — начал председатель комиссии, пожилой мужчина в очках, — расскажите нам о своём детстве. Максим сидел на стуле — руки на коленях, взгляд опущен. Я видела, как напряжены его плечи. Как сжаты кулаки. — Что рассказать? — спросил он глухо. — Как вы попали в детский дом? Пауза. — Мать наркоманка...ее лишили прав, — сказал он. — Мне было шесть. — Вы это помните? — Конечно помню. Я часто вижу ее скрюченные руки, как она тянет их ко мне. Я видела, как переглянулись психиатры. Как женщина что-то записала в блокноте. — Расскажите о детском доме, — продолжил председатель. Максим поднял глаза. Посмотрел куда-то сквозь стену. — Там было... — он запнулся. — Там было плохо. — Плохо — как? — Били. — Он сказал это ровно, без эмоций. — Воспитатели. Старшие дети. Все. — За что? — За всё. За ничего. Просто — потому что могли. Тишина. — А ваша сестра? — спросила женщина-психиатр. — Анна? Я видела, как дёрнулось его лицо. Как побелели костяшки пальцев. — Что — Аня? — Его голос изменился. Стал жёстче, опаснее. — Расскажите о ней. — Она была... — он замолчал. Закрыл глаза. — Она была светлой. Рисовала бабочек. Верила, что улетит. — Улетит? — Из этого ада. — Он открыл глаза. В них — боль, которую невозможно подделать. — Она верила, что когда-нибудь всё закончится. Что её заберут. Что будет семья, дом, счастье. Она прилетает ко мне...во сне, наяву. Говорит о тех, кто с ней это сделал. Семья...как же она хотела семью. — Но этого не случилось. — Нет. — Его голос треснул. — Вместо этого — Сидорчук. Психиатры напряглись. — Расскажите о Сидорчуке. Максим молчал. Долго. Его руки тряслись. — Он её трогал, — сказал он наконец. — Год. Целый год. Пока меня не было. Пока я работал на Карташова, думал — заработаю, заберу её. — Вы знали? — Нет. — Он ударил кулаком по колену. Резко, больно. — Не знал. Она не говорила. Боялась. Стыдилась. А потом... — Что потом? — Повесилась. — Слово вырвалось, как пуля. — В подвале. Её нашли через три дня. Три дня она там висела, а я...я до сих пор каждый день пытаюсь ее снять. Понимаете. Снять. Он не закончил. Согнулся пополам, обхватил голову руками. Его плечи тряслись. Он плакал. Я смотрела на него — и понимала: это не игра. Не притворство. Это — настоящее. Та боль, которую он прятал годами. Я попросила его показать правду. И он — показал. *** После экспертизы — ожидание. Три дня я не находила себе места. Ходила на работу, делала вид, что всё нормально. А внутри — выла от страха и нетерпения. Что если не получилось? Что если они не поверили? Что если всё было зря? На четвёртый день — звонок. — Марина Андреевна? Это из областной психиатрической. Комиссия приняла решение. У меня остановилось сердце. — Какое решение? — Заключённый Князев М.Д. признан нуждающимся в стационарном психиатрическом лечении. Перевод назначен на следующую неделю. Я положила трубку. И — заплакала. От облегчения. От счастья. От страха. Получилось. Получилось. Я приехала к нему в тот же день. Ворвалась в санчасть — наплевав на охрану, на правила, на всё. Он сидел на койке. Увидел меня — и по его лицу понял. — Получилось? — спросил он. — Да. — Я бросилась к нему. Обняла. Прижалась всем телом. — Получилось. Тебя переводят. На следующей неделе. Он обнял меня — крепко, отчаянно. — Ты сумасшедшая, — прошептал он мне в волосы. — Знаю. — Ты рискнула всем. — Знаю. — Я люблю тебя. Я подняла голову. Посмотрела в его глаза. — Я тоже тебя люблю. — Я поцеловала его. — И скоро — мы будем вместе. По-настоящему. — Как? — В психушке — другой режим. Свидания. Прогулки. Комнаты для встреч с родственниками. — Ты не родственница. — Я буду кем угодно. — Я улыбнулась. — Напишу себе любой документ. Подделаю любую подпись. Он смотрел на меня — с восхищением, с ужасом, с любовью. — Ты стала преступницей, — сказал он тихо. — Ради меня. — Да. — Почему? — Потому что без тебя — я не живу. — Я взяла его лицо в ладони. — Потому что ты — всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно. Он поцеловал меня — глубоко, жадно. — Одна неделя, — прошептал он в мои губы. — Одна неделя — и мы будем вместе. — Да. — По-настоящему. — Да. — Я буду считать дни. — Я тоже. Неделя прошла как в тумане. Я работала. Ела. Спала. Делала всё, что положено. А внутри — считала часы. До него. До нас. До того момента, когда я наконец смогу быть с ним — без цепей, без охраны, без страха. Игорь смотрел на меня подозрительно. — Ты как будто помолодела лет на пятнадцать, — сказал он однажды вечером. -- Ты такая, как когда мы познакомились. — Какая? — Счастливая. — Он нахмурился. — Давно тебя такой не видел. Я пожала плечами. — Просто хороший период. — На работе? — Да. На работе. Он не поверил. Я видела. Но не стала объяснять. Скоро — всё изменится. Скоро — я уйду. От него. Из этой квартиры. Из этой жизни. К нему. К Максиму.К любви, которая стоила любой цены. *** День перевода. Я стояла у ворот психиатрической больницы — и смотрела, как подъезжает автозак. Двери открылись. Он вышел — в наручниках, в сопровождении конвоя. Увидел меня — и улыбнулся. Той улыбкой, от которой у меня останавливалось сердце. Его увели внутрь. А я — осталась стоять. Смотреть на серое здание, за стенами которого — он. Мой мужчина. Мой преступник. Моя любовь. Мой дьявол в клетке, искуситель ради которого я готова сдохнуть. Скоро. Очень скоро — мы будем вместе. И тогда — начнётся настоящее.