Глава 20

Марина Есть дни, которые меняют всё. Дни, после которых ты уже никогда не будешь прежней. Дни, которые делят жизнь на «до» и «после» — резко, безжалостно, как нож делит плоть. Этот день — был таким. Я проснулась в пять утра. Не от будильника — от сердца, которое колотилось так, будто хотело пробить рёбра и вырваться наружу. Лежала в темноте съёмной квартиры — Игорь давно ушёл, забрав половину мебели и все наши фотографии — и смотрела в потолок. Сегодня. Сегодня он станет свободным. Сегодня мы станем свободными. Шесть недель я готовила этот день. Шесть недель изучала каждый угол клиники, каждую камеру, каждого охранника. Знала их имена, их привычки, их слабости. Знала, кто опаздывает на смену, кто уходит покурить, кто смотрит в телефон вместо мониторов. Шесть недель я была идеальным врачом, идеальным сотрудником, идеальной актрисой. И сегодня — занавес. Моя съемная квартирка пахла моими духами, счастливым одиночеством и свободой. Игорь дал мне развод. Теперь я принадлежала только Максиму. Я встала. Приняла душ — долгий, горячий, будто смывала с себя старую жизнь. Оделась тщательно — строгая юбка, блузка, халат. Всё как обычно. Ничего подозрительного. В сумке — ключи от машины, которая ждала за углом. В бардачке — поддельные документы, на которые я потратила три месячных зарплаты. В багажнике — сумка с деньгами. Пятнадцать тысяч долларов, которые я собирала десять лет в тайне от Игоря. Мечтала о новой машине. Всё, что у меня было. Все сбережения, отложенные за пятнадцать лет работы. Всё — для него. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Женщина в отражении выглядела спокойной. Уверенной. Почти счастливой. Женщина в отражении не знала, что через несколько часов её жизнь закончится. Но я — я верила в другое. Я верила в любовь. Клиника встретила меня привычным запахом хлорки и лекарств. Я улыбнулась медсестре на посту — как каждое утро. Взяла кофе в ординаторской — как каждое утро. Проверила журнал — как каждое утро. Всё — как всегда. Никто не должен заподозрить. В одиннадцать я подошла к санитару — молодому парню с сонными глазами и вечной жвачкой во рту. — Князев. На прогулку. Без сопровождения. Он посмотрел на меня удивлённо, перестав жевать. — Без сопровождения? Вы серьёзно? — Абсолютно. — Я показала ему журнал, где аккуратным почерком были записаны шесть недель безупречного поведения. — Смотри сам. Ни одного инцидента. Стабильное состояние. Положительная динамика. Он заслужил доверие. — Но он же убийца... — Он — мой пациент. — Я посмотрела на санитара тем взглядом, который отрабатывала годами. Взглядом врача, который знает лучше. — И я несу за него ответственность. Не ты. Он пожал плечами. Выдул пузырь из жвачки. — Как скажете, доктор. Вам виднее. Да. Мне виднее. Мне виднее, что через час этот «пациент» перелезет через забор и исчезнет навсегда. Вместе со мной. Сад клиники в это время года был особенно красив. Октябрь раскрасил деревья в золото и багрянец. Листья устилали дорожки шуршащим ковром. Воздух пах прелой землёй, дымом от сжигаемой где-то листвы, приближающимися холодами. Я вышла через десять минут после него. Не сразу — это было бы подозрительно. Сначала зашла в ординаторскую, налила себе ещё кофе, поболтала с коллегой о погоде. Потом — вышла. Будто просто подышать воздухом. Будто просто размять ноги. Он сидел на скамейке под старым дубом. Этот дуб я выбрала не случайно — за ним начиналась слепая зона, куда не доставала ни одна камера. Там же, в заборе, не было колючей проволоки — я проверяла трижды, ночами, когда никто не видел. Он сидел и ждал. Ждал меня. Моё сердце сжалось — больно, сладко. Даже сейчас, после всех этих месяцев, после всего, что между нами было — я не могла смотреть на него спокойно. Он был красив той опасной, хищной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. Солнце пробивалось сквозь ветви, золотило его волосы, играло на скулах. Мой. Скоро — мой навсегда. Я подошла. Села рядом. Близко, но не слишком — на случай, если кто-то смотрит из окон. — Всё готово? — спросил он тихо, не поворачивая головы. — Да. — Моё сердце колотилось так громко, что казалось — он слышит. — Машина за углом. Синий Форд. Документы в бардачке. Деньги в сумке. — Сколько? — Достаточно. Он кивнул. Коротко, удовлетворённо. Как человек, который получил то, что ожидал. — Охрана? — Смена в двенадцать тридцать. Пятнадцать минут хаоса — одни уходят, другие приходят, никто толком не следит. Идеальное окно. Он посмотрел на часы — дешёвые, больничные, которые выдавали всем пациентам. — Час. — Час, — повторила я. Час — и всё изменится. Час — и мы будем свободны. Он повернулся ко мне. Его глаза — светлые, холодные, бездонные — скользнули по моему лицу. По губам. По шее. — Идём, — сказал он. — За дерево. Моё тело отозвалось раньше, чем разум. Горячая волна прокатилась от груди к низу живота. Я знала, что он хочет. Знала — и хотела того же. В последний раз — здесь. Потом — будет целая жизнь. За дубом мир сузился до нас двоих. Шершавая кора под моей спиной. Запах прелых листьев. Шум ветра в ветвях. И он — передо мной, надо мной, вокруг меня. — На колени, — сказал он. Не попросил — приказал. Тем голосом, от которого у меня подкашивались ноги и отключался мозг. Тем голосом, который превращал меня в послушную куклу, готовую на всё. — Сейчас? — прошептала я. — Здесь? — Сейчас. Здесь. — Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. — Хочу твой рот. Напоследок. Напоследок. Слово кольнуло где-то в груди — но я не дала себе думать. Не сейчас. Потом будет время для мыслей, для страхов, для сомнений. Сейчас — только он. Я опустилась на колени. Медленно, плавно — как в замедленной съёмке. Холодная земля обожгла кожу сквозь тонкие колготки. Опавшие листья захрустели под коленями. Я чувствовала каждый камешек, каждую веточку — и мне было всё равно. Я смотрела на него снизу вверх. На этого мужчину, ради которого разрушила свою жизнь. Ради которого бросила мужа, работу, всё. Ради которого стала преступницей. Он стоял надо мной — высокий, властный, недосягаемый. Солнце било ему в спину, превращая в тёмный силуэт. Как ангел. Как демон. Как бог, к ногам которого я пришла молиться. — Расстегни, — сказал он. Мои пальцы дрожали — от возбуждения, от страха, от всего сразу. Я потянулась к его штанам. Расстегнула пуговицу — медленно, ловя каждый звук. Потянула молнию — металлический шорох громкий, как выстрел, в тишине сада. Он был уже возбуждён. Твёрдый, горячий, большой — он выступил из расстёгнутых штанов, и у меня пересохло во рту. Столько раз я видела его, трогала, пробовала — но каждый раз как первый. Каждый раз — сердце заходится, дыхание сбивается, между ног становится мокро и горячо. — Возьми, — выдохнул он. Я обхватила его губами. Вкус — солёный, мускусный, его. Запах — пот, мыло, желание. Он заполнил мой рот — тяжёлый, горячий — и я застонала, не в силах сдержаться. — Глубже. Я взяла глубже. Расслабила горло, как он меня учил. Приняла его — до конца, до упора, чувствуя, как он упирается в заднюю стенку глотки. — Вот так... — его рука легла мне на затылок. Пальцы вплелись в волосы, сжались, потянули. — Вот так, моя хорошая. Соси. Я двигала головой — вперёд и назад, вперёд и назад. Его член скользил по моему языку, по нёбу, в горло и обратно. Влажные звуки разносились по пустому саду — пошлые, громкие, прекрасные. — Смотри на меня, — приказал он. Я подняла глаза — не прекращая сосать. Смотрела на него снизу вверх — со слезами на ресницах от рвотного рефлекса, со слюной, стекающей по подбородку, с его членом во рту. — Господи... — он запрокинул голову. Кадык дёрнулся на его горле. — Какая же ты красивая. Вот такая. На коленях. С моим членом во рту. Моя. Только моя. Он начал двигаться сам — трахать мой рот, не давая мне контролировать ритм. Его бёдра толкались вперёд, рука на затылке держала мою голову на месте. Я давилась, слёзы текли по щекам, но не отстранялась. Не могла. Не хотела. — Ты столько для меня сделала... — говорил он, вбиваясь мне в горло. — Всё бросила... ради меня... Работу... мужа... жизнь... Стала преступницей... ради меня... Я стонала вокруг него — протяжно, жалобно. Между моих ног пульсировало так, что было больно. Я сжимала бёдра, тёрлась ими друг о друга, пытаясь хоть как-то унять этот голод. — Никто... никогда... — он ускорился, его голос срывался. — Никто никогда не делал для меня столько... Ты — особенная... Моя особенная сука... Его рука в моих волосах сжалась до боли. Он вбился глубоко — так глубоко, что я не могла дышать — и замер. — Сейчас... — прохрипел он. — Проглоти... всё... Он кончил мне в горло. Горячее, густое, много — хлынуло прямо в глотку, и я глотала судорожно, давясь, захлёбываясь, не упуская ни капли. Он держал мою голову, не давая отстраниться, пока не излился до конца — до последней капли, до последней судороги. Потом — выпустил. Я откинулась назад, закашлялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Губы горели, саднили. Горло — тоже. Колени болели от холодной земли. Но внутри — внутри было тепло. Светло. Счастливо. Я сделала ему хорошо. Я — его. Он помог мне подняться. Его руки — сильные, уверенные — подхватили меня под локти, поставили на ноги. Он застегнул штаны. Посмотрел на меня — долгим, странным взглядом. Потом — наклонился и поцеловал. Мягко. Почти нежно. Не обращая внимания на вкус себя на моих губах. — Я люблю тебя, — прошептала я ему в рот. — Так сильно люблю... Он отстранился. Посмотрел мне в глаза. — Я знаю, — сказал он. Не «я тоже». Не «люблю тебя». Просто — «я знаю». Но я не обратила внимания. Тогда — не обратила. Списала на волнение, на напряжение, на близость побега. Дура. Какая же я была дура. Двенадцать тридцать. Момент истины. Мы стояли у забора — в той самой слепой зоне, которую я вычислила за шесть недель. Бетон — серый, холодный, два метра высотой. Здесь не было колючей проволоки. Здесь не доставала камера. Здесь — был выход. Из здания донеслись голоса. Смена охраны. Суматоха. Идеальное окно. — Сейчас, — сказала я. — Давай. Он посмотрел на меня. Секунду — или вечность. Его глаза — непроницаемые, странные. — Увидимся, — сказал он. Подпрыгнул, ухватился за край забора. Подтянулся — легко, быстро, одним движением. Его тело — гибкое, сильное — перемахнуло через бетон. Секунда — и он наверху. Ещё секунда — и он по ту сторону. Глухой звук приземления. И — тишина. Он был свободен. Следующие десять минут были самыми длинными в моей жизни. Я вернулась в здание. Шла по коридору — медленно, спокойно, как каждый день. Улыбнулась медсестре. Заглянула в ординаторскую. — Иду на обед, — сказала я коллеге. — Вернусь через час. — Хорошо, Марина Андреевна. Приятного аппетита. Приятного аппетита. Если бы она знала. Я вышла через главный вход. Не торопясь. Спокойно. Обычная женщина идёт на обед. Ничего подозрительного. Сердце колотилось так, что казалось — весь мир слышит. Завернула за угол. Садовая улица. Старые липы вдоль тротуара. Припаркованные машины. И он — стоящий у синего Форда в дурацкой больничной одежде, озирающийся, как загнанный зверь. Увидел меня — и его лицо изменилось. Напряжение схлынуло, плечи расслабились. Или мне так показалось? — Садись, — сказала я, открывая водительскую дверь. — Быстро. Он сел. Я завела машину. Мы поехали. Город остался позади. Трасса расстилалась перед нами — серая лента асфальта, убегающая к горизонту. Поля по бокам, редкие деревья, бесконечное небо. Свобода. Он переодевался на заднем сиденье — джинсы, свитер, куртка, кепка. Я привезла всё, что нужно. Позаботилась о каждой детали. — Документы? — спросил он, застёгивая куртку. — В бардачке. Он открыл, вытащил паспорт. Пролистал страницы. — Сергей Николаевич Волков, — прочитал он вслух. — Неплохо. — Посмотрел на фотографию. — Похож. — Я старалась. Он убрал паспорт в карман. Потянулся к сумке на заднем сиденье. Открыл. Пересчитал пачки купюр — быстро, деловито. — Охренеть, — констатировал он. — Всё отдала? — Всё. — А себе? — Мне не нужно. — Я посмотрела на него в зеркало заднего вида. Улыбнулась. — У нас же теперь всё общее. Он не ответил. Просто — застегнул сумку и убрал под сиденье. Что-то холодное шевельнулось в груди. Что-то неправильное. Но я отогнала это чувство. Не сейчас. Не время для паранойи. — Высади меня у вокзала. Его голос — спокойный, будничный — ударил меня как ведро ледяной воды. — Что? — У вокзала. Через пять километров. — Он смотрел в окно, не на меня. — Дальше — поездом. — Но... — горло сжалось, слова застревали, — ...я думала, мы вместе... — Вместе — опасно. — Он повернулся ко мне. Его лицо — спокойное, рассудительное. — Ищут мужчину и женщину. Вместе — мы мишень. Порознь — шанс. Логично. Это было логично. Почему тогда так болело в груди? — Тогда как? — спросила я. — Как мы встретимся? — Варшава. — Он достал из кармана бумажку. Я бросила ему сотовый на колени. -- Забронируй отель. Какое-то время я слышала как он клацает на телефоне. Потом положил его между нашими сидениями. — Отель «Полония». Через три дня. Я забронировал. Вот часть денег. Я чтоб не оставалась ни с чем. Положил деньги в карман моей куртки. — Три дня? — Три дня. Ты поедешь через Смоленск и Минск. Я — через Брест. Разными маршрутами. Встретимся там. Вот я выписал для тебя адрес. Нагло сунул мне бумажку в лифчик, но я нервно ее достала и быстро посмотрела. Название отеля. Адрес. — Хорошо, — сказала я наконец. — Варшава. Три дня. — Номер забронирован на Волкова. — Он сжал моё плечо. — Приедешь — заселишься. И будешь ждать. — А ты? — А я приеду. — Он улыбнулся. Той улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги. — Обещаю. Обещаю. Какое простое слово. *** Вокзал. Серое здание с облупившейся краской. Люди с чемоданами. Объявления о прибытии и отправлении. Я остановила машину в стороне, чтобы не привлекать внимания. Он открыл дверь. Вышел. Взял сумку с заднего сиденья. Мою сумку. — Максим... — я высунулась из окна. Голос дрожал. — Ты точно приедешь? Он обернулся. Подошёл к моему окну. Наклонился. Его лицо — так близко. Его глаза — смотрящие в мои. Его губы — изгибающиеся в улыбке. — Приеду, — прошептал он. — Клянусь. Он поцеловал меня — долго, глубоко, так, что перехватило дыхание. — Жди меня, — сказал он, отстраняясь. — Три дня. Варшава. Я буду там. Он выпрямился. Закинул сумку на плечо. Пошёл к вокзалу. У входа — обернулся. Поднял руку. Помахал. Улыбнулся. И скрылся внутри. Я смотрела на двери, которые закрылись за ним. На серое здание вокзала. На людей, которые сновали туда-сюда. Смотрела — и не могла пошевелиться. *** Три дня. Три дня я ехала как в тумане. Через Смоленск — бесконечные поля, серые города, унылые мотели. Через Минск — чистые улицы, чужие вывески, тишина. Через границу — сердце в горле, паспорт в потных руках, равнодушный пограничник. Всё прошло гладко. Никто не остановил. Никто не заподозрил. Я была призраком, скользящим между мирами. На третий день — Варшава. Город встретил меня моросящим дождём и серым небом. Я ехала по незнакомым улицам, сверяясь с картой, ища нужный адрес. Отель «Полония». Старое здание в центре города. Потёртый шик, облупившаяся лепнина, тяжёлые двери. Я вошла в лобби. Ковры, приглушённый свет, запах старой мебели и освежителя воздуха. — Добрый день, — сказала я девушке за стойкой. — Номер на имя Волкова. Она застучала по клавиатуре. Нахмурилась. — Да, пани. Одноместный номер. Опоата вперед. — Кто-нибудь уже заселялся? Она посмотрела на экран. — Нет, пани. Вы первая. Первая. Он ещё не приехал. Ничего страшного. Договорились — три дня. Может, задержался в пути. Может, другим маршрутом. Может, решил перестраховаться. Он приедет. Он обещал. Номер был маленьким. Кровать, застеленная бежевым покрывалом. Стол с лампой. Шкаф с зеркальной дверцей. Окно, выходящее на улицу. Я положила сумку — полупустую, там почти ничего не осталось — на кровать. Подошла к окну. Варшава жила своей жизнью. Люди шли по тротуарам, прятались под зонтами, торопились по делам. Машины ползли в пробках. Трамваи звенели на поворотах. Где-то там — он. Едет ко мне. Скоро будет здесь. Я села на кровать. Посмотрела на телефон. И стала ждать. Первый день. Я сидела в номере. Смотрела в окно. Вздрагивала от каждого звука в коридоре. Шаги — мягкие, приглушённые ковром. Я подскакивала, бежала к двери, прижимала ухо к дереву. Не он. Чужие шаги. Чужие голоса. Каждый раз — не он. К вечеру — спустилась в лобби. Подошла к стойке. — Простите, — сказала я девушке, — не спрашивал ли кто-нибудь пани Волкову? — Нет, пани. Никто не спрашивал. Я кивнула. Улыбнулась — деревянной, фальшивой улыбкой. — Спасибо. Вернулась в номер. Легла на кровать. Не спала. Смотрела в потолок и считала трещины. Он приедет. Он обещал. Второй день. Утром я вышла на улицу. Может, он ждёт снаружи? Может, не хочет светиться в отеле? Может, есть причина, о которой я не знаю? Я ходила по кварталу. Заглядывала в кафе. Сидела на скамейках в сквере. Искала его лицо в толпе. Не нашла. Вернулась в отель. Спросила на ресепшене — не приходил ли кто? Не приходил. Сидела в номере до темноты. Смотрела на телефон, который молчал. Он приедет. Он обещал. Третий день. Четвёртый. Пятый. Он не приехал. Я звонила на вокзалы — польские, белорусские. Спрашивала о задержках, об авариях, о происшествиях. Ничего. Я проверяла новости — российские, польские, любые. Искала упоминания о беглецах, о пойманных, о возвращённых. Ничего. Он просто — не приехал. Шестой день. Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Не плакала. Слёзы закончились где-то на четвёртый день. Осталась только пустота — огромная, чёрная, засасывающая. Он не приедет. Эта мысль — простая, страшная — пробивалась сквозь все мои защиты. Сквозь надежду, сквозь отрицание, сквозь «может быть» и «вдруг». Он не приедет. Он никогда не собирался приезжать. Варшава. Отель. Три дня. Всё это — ложь. Красивая сказка, которую он рассказал, чтобы я отпустила его с улыбкой. Чтобы не устроила сцену. Чтобы не вцепилась в него, не умоляла взять с собой. Чтобы отдала деньги. Чтобы отдала — всё. И я отдала. Как последняя дура. Как влюблённая идиотка, которая верила каждому его слову. Седьмой день. Я сидела на полу — спиной к кровати, коленями к груди. Смотрела в стену. Вспоминала. Его глаза — в первый день, в колонии. Как он смотрел на меня через стол. Изучал. Оценивал. Выбирал. Я думала — он смотрит с интересом. Он смотрел — как хищник на добычу. Его слова — все эти месяцы. «Ты особенная». «Ты — моя». «Я люблю тебя». Ложь. Всё — ложь. Инструменты. Отмычки, которыми он вскрывал мою душу, мой разум, моё сердце. Его игры — холод и жар, отторжение и притяжение. Он отталкивал — я бежала за ним. Он притягивал — я таяла. Он ломал — я рассыпалась. Он собирал — я была благодарна. Классическая манипуляция. Я — психиатр. Я должна была увидеть. Но я — влюбилась. И любовь — ослепила. «Я люблю тебя». Сколько раз я говорила ему эти слова? Сотни. Тысячи. Шептала в его губы. Кричала в оргазме. Плакала в подушку. «Я люблю тебя». Сказала в последний раз... «Я знаю», — говорил он. «Ты — моя», — говорил он. «Жди меня», — говорил он. Как я могла не заметить? Как могла не понять? Я встала. Подошла к зеркалу на дверце шкафа. Посмотрела на женщину в отражении. Бледная. Осунувшаяся. Волосы — грязные, спутанные. Глаза — красные, пустые, мёртвые. Это — я. Женщина, которая всё потеряла. Работу — уволят, когда узнают. Если уже не уволили. Мужа — сама бросила. Ради него. Деньги — почти все. В той сумке, которую он унёс. У меня только тысяча долларов. Родину — пересекла границу как преступница. Обратной дороги нет. Всё. Я потеряла всё. Ради мужчины, который не пришёл на встречу. Который никогда не собирался приходить. Который использовал меня — с первого взгляда, с первого слова, с первого прикосновения. Я села на пол. Прижалась спиной к холодной стене. И наконец — наконец — позволила себе понять. Всё было ложью. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждый поцелуй. Каждый стон. Каждое «ты — моя». Ложь. Он не любил меня. Никогда не любил. Я была инструментом. Средством. Билетом на свободу. Глупой влюблённой бабой, которая сделает всё — если правильно попросить. И он — попросил. А я — сделала. Слёзы пришли — неожиданно, страшно. Я плакала — долго, в голос, захлёбываясь рыданиями. Тело сотрясалось, из горла рвались звуки — нечеловеческие, животные. Я царапала ногтями ковёр, билась головой о стену, выла — как раненый зверь, как умирающий. Плакала о себе — дуре, которая поверила. О любви — которой не было. О жизни — которую сама, своими руками, уничтожила. О нём — которого любила так сильно, что забыла, как дышать. И который — не любил меня. Никогда. За окном темнело. Варшава зажигала огни. Жёлтые окна в домах напротив. Фонари вдоль улиц. Неоновые вывески магазинов. Город жил. А я — умирала. Сидела на полу чужого гостиничного номера, в чужой стране, без денег, без будущего, без смысла — и понимала, что это конец. Конец истории. Конец любви. Конец меня. Он победил. Он получил всё, что хотел — свободу, деньги, новую жизнь. А я — осталась с ничем. С разбитым сердцем. С пустыми руками. С воспоминаниями, которые теперь — как ожоги. Больно вспоминать. Невозможно забыть. Есть люди, которые входят в твою жизнь — и сжигают её дотла. Оставляют после себя пепел, руины, выжженную землю. Максим Князев был таким. Он вошёл в мою жизнь — и забрал всё. Мою любовь. Мою веру. Мою душу. И ушёл — не оглядываясь. Оставив меня — одну, в темноте, без надежды. Приговорённую. К жизни без него. К боли, которая никогда не пройдёт. К любви, которая была ложью. Он был моим приговором. И я — отбывала его. Каждую секунду. Каждый вдох. До конца.