Глава 22

Марина Три месяца. Три месяца в СИЗО — и меня наконец переводили. Куда-то на север, в колонию, где я должна была ждать рождения ребёнка. Я сидела в автозаке — в наручниках, в казённой робе, с животом, который уже начал округляться под серой тканью. Четвертый месяц. Скоро уже будет толкаться. Его ребёнок. Единственное, что у меня осталось. За окном — серый ноябрь. Голые деревья, мокрый асфальт, низкое небо. Мы ехали по трассе уже несколько часов — я потеряла счёт времени. В автозаке нас было пятеро — я и четыре другие женщины. Этапируемые. Номера вместо имён. Я смотрела в зарешёченное окно и ни о чём не думала. Разучилась думать. Разучилась чувствовать. Просто — существовала. Удар был внезапным. Автозак дёрнулся, завизжали тормоза. Нас швырнуло вперёд — друг на друга, на железные скамьи, на стены. Крики, мат, лязг металла. — Что за хуйня?! — заорал кто-то из охраны. Потом — выстрелы. Громкие, близкие. Один, второй, третий. Звон стекла — лобовое разлетелось. Крики — уже другие, страшные. Женщины в автозаке визжали, жались к стенам. Я сидела неподвижно. Смотрела на дверь. Почему-то — не боялась. Наверное, потому что бояться было нечего. Хуже, чем есть — уже не будет. Дверь автозака вырвали — с грохотом, с треском. Дневной свет хлынул внутрь, ослепляя. И в этом свете — силуэт. Высокий. Широкоплечий. С автоматом в руках. Знакомый. — Марина. Голос. Его голос. Тот самый — низкий, хриплый, от которого у меня всегда подкашивались ноги. Я смотрела на него — и не могла вдохнуть. Не могла пошевелиться. Не могла поверить. Максим. Он стоял в дверях автозака — в чёрной куртке, с оружием, живой, настоящий. Его глаза — светлые, острые — нашли меня в полутьме и впились, как крючья. — Идём, — сказал он. — Быстро. Я не двигалась. — Марина! — Он шагнул внутрь. Схватил меня за руку. — Нет времени. Идём! — Ты... — мой голос был чужим, сорванным. — Ты не приехал... — Потом. Всё потом. — Он рывком поднял меня на ноги. — Сейчас — идём. Он тащил меня к выходу. Мои ноги не слушались — заплетались, подкашивались. Другие женщины смотрели на нас — с ужасом, с завистью, с непониманием. Снаружи — хаос. Автозак стоял поперёк дороги. Рядом — два чёрных внедорожника. Тела охранников — на асфальте, неподвижные. Люди в масках — вокруг, с оружием. Он убил их. Ради меня. Максим подхватил меня на руки — легко, как тогда, в комнате для свиданий — и понёс к одному из внедорожников. Открыл дверь, усадил на заднее сиденье. Сам сел рядом. — Гони! — крикнул он водителю. Машина рванула с места. Я сидела, прижавшись к двери, и смотрела на него. Он был здесь. Рядом. После всего. — Ты не приехал, — повторила я. Голос дрожал. — В Варшаву. Ты обещал. Ты не приехал. Он повернулся ко мне. Его лицо — жёсткое, напряжённое — смягчилось. Он поднял руку, коснулся моей щеки. — Не мог. — Почему? — Потому что за мной шли. — Он говорил быстро, отрывисто. — Люди Карташова. Они вычислили меня ещё на вокзале. Если бы я приехал в отель — они бы взяли нас обоих. — Ты мог предупредить... — Как? — Он смотрел на меня в упор. — Любой звонок — засекли бы. Любое сообщение. Я не мог рисковать тобой. — Рисковать мной?! — Я сорвалась на крик. — Я сидела в том отеле неделю! Ждала тебя! Думала — ты бросил меня! Использовал и бросил! Меня арестовали! Судили! Посадили! А ты... — А я три месяца убивал людей, чтобы до тебя добраться, — перебил он жёстко. Я замолчала. — Три месяца, — повторил он тише. — Карташов, его люди, менты, которых он купил. Всех, кто стоял между мной и тобой. — Он взял моё лицо в ладони. — Ты думала — я тебя бросил? Что я мог тебя бросить? — Я думала... — Ты — моя, — сказал он. — С первого дня, когда ты вошла в тот кабинет. Моя. Я сказал — навсегда. Я не бросаю своё. Слёзы потекли по щекам — горячие, солёные. Я не могла их остановить. — Я ненавижу тебя, — прошептала я. — Знаю. — Ты сломал мне жизнь. — Знаю. — Я тебя люблю. — Знаю. — Он наклонился и поцеловал меня. — Я тоже тебя люблю. Всегда любил. С первой секунды. Он целовал меня — жадно, отчаянно, глотая мои слёзы. Его руки — сильные, горячие — прижимали меня к себе. Я вцепилась в его куртку, в его плечи, в него — будто боялась, что он снова исчезнет. — Я беременна, — сказала я ему в губы. Он замер. Отстранился. Посмотрел на меня. — Что? — Беременна. — Я взяла его руку. Положила на свой живот. — Четыре месяца. Он смотрел на свою руку — на моём животе. На меня. На живот. — Мой? — Его голос изменился. Стал другим — хриплым, надломленным. — Твой. Он не сказал ничего. Просто — упал на колени. Прямо в машине, на полу. Прижался лицом к моему животу. Обнял меня — руками вокруг бёдер, щекой к ткани робы. И я почувствовала — он дрожит. Этот мужчина — убийца, зверь, хищник — дрожал, прижавшись к моему животу, где рос его ребёнок. — Мой, — прошептал он. — Наш. Я гладила его по волосам. Плакала. Смеялась. Всё одновременно. Он вернулся. Он любил меня. Он — здесь. *** Квартира была огромной. Пентхаус в высотке — панорамные окна во всю стену, вид на ночной город, дорогая мебель, приглушённый свет. Я стояла посреди гостиной — в своей тюремной робе, с наручниками, которые он так и не снял — и не могла поверить. — Где мы? — В безопасности. — Он закрыл дверь. Повернулся ко мне. — Пока — в безопасности. — Это твоё? — Арендовано. На чужое имя. — Он подошёл ко мне. Взял мои руки. — Ты похудела, — сказал он. — Тюремная диета. — Тебе нужно есть. Ты же... — он осёкся. Посмотрел на мой живот. — Беременна, — закончила я. — Можешь говорить это слово. — Беременна. — Он попробовал его на вкус. — Беременна моим ребёнком. — Да. — Господи. — Он провёл рукой по лицу. — Когда узнала? — В СИЗО. После ареста. — И оставила? — Да. — Почему? Я посмотрела на него. — Потому что это было единственное, что от тебя осталось. — Мой голос дрогнул. — Я думала — ты бросил меня. Использовал и бросил. Но ребёнок... ребёнок был настоящим. Доказательством, что всё было — не сон. Он шагнул ко мне. Обхватил лицо ладонями. — Я не бросал тебя, — сказал он. — Никогда. Ни на секунду. Я думал о тебе каждый день. Каждую ночь. Сходил с ума, зная, что ты там — одна, в тюрьме, из-за меня. — Тогда почему?.. — Потому что должен был сначала — зачистить. — Его глаза стали жёсткими. — Карташова, его людей, всех. Чтобы нам никто не угрожал. Чтобы мы могли жить. — И ты... — Зачистил. — Он не отвёл взгляд. — Всех. Я смотрела на него — на этого человека, который убивал ради меня. Который три месяца планировал, охотился, уничтожал — чтобы сегодня вырвать меня из автозака. Чудовище. Моё чудовище. — Я хочу в душ, — сказала я. — Ванная там. — Он кивнул на дверь. — Я закажу еду. Я пошла к ванной. Остановилась у двери. — Максим. — Да? — Иди со мной. Вода была горячей. Она стекала по моему телу — смывая тюрьму, смывая страх, смывая три месяца ада. Я стояла под душем, закрыв глаза, и чувствовала, как он намыливает мне спину. Его руки — нежные, осторожные — скользили по коже. По плечам, по позвоночнику, по пояснице. Обходили живот — бережно, будто боялись навредить. — Повернись, — сказал он. Я повернулась. Он смотрел на меня — на моё изменившееся тело. На грудь, которая налилась и потяжелела. На живот, где под кожей рос его ребёнок. — Красивая, — прошептал он. — Ещё красивее, чем раньше. — Я толстая. — Ты беременная. — Он опустился на колени. Прямо на мокрый пол душевой. Поцеловал мой живот. — Моим ребёнком. Ты — самая красивая женщина на земле. Его губы скользили по коже — от живота ниже. К бёдрам. К тому месту, где я уже горела. — Максим... — я запустила пальцы в его мокрые волосы. — Хочу тебя, — прошептал он в мою кожу. — Три месяца хотел. Каждую ночь видел во сне. Просыпался и тянулся к тебе — а тебя не было. — Я здесь. — Здесь. — Он поднял глаза. Посмотрел на меня снизу вверх. — Моя. — Твоя. Он прижался ртом — туда, где я пульсировала от желания. Его язык скользнул по мне — горячий, влажный, умелый. Я застонала. Три месяца. Три месяца я не чувствовала ничего, кроме боли и пустоты. А сейчас — чувствовала всё. Он вылизывал меня — жадно, глубоко. Его язык проникал внутрь, его губы сосали клитор, его руки держали мои бёдра, не давая упасть. Я кончила быстро — с криком, с судорогами, вцепившись в его волосы. Ноги подкосились, но он держал — крепко, надёжно. Когда отпустило — он поднялся. Подхватил меня на руки. Кровать была огромной. Белые простыни, мягкие подушки, приглушённый свет. Он положил меня — осторожно, нежно — и навис сверху. Мокрый после душа. Обнажённый. Возбуждённый. Я смотрела на его тело — на шрамы, которых стало больше. На татуировку волка на груди. На мышцы, которые перекатывались под кожей. Мой. — Не бойся, — сказал он, заметив мой взгляд на животе. — Я буду осторожен. — Не надо осторожно. — Я притянула его к себе. — Надо — как раньше. — Марина... — Три месяца, — прошептала я ему в губы. — Три месяца я думала, что потеряла тебя. Три месяца умирала каждый день. Не надо осторожно. Надо — так, чтобы я почувствовала, что ты настоящий. Он смотрел на меня — секунду, две. Потом — его глаза потемнели. — Как скажешь. Он вошёл одним движением — глубоко, до конца. Я закричала — от боли, от наслаждения, от всего сразу. Он был большим, он растягивал меня, заполнял, становился частью меня. — Смотри на меня, — приказал он. Я открыла глаза. Смотрела в его — тёмные, горящие. Он начал двигаться. Не осторожно. Не нежно. Так, как раньше — жёстко, глубоко, до звёзд перед глазами. Его бёдра ударялись о мои. Кровать скрипела. Мои стоны смешивались с его рычанием. — Моя, — говорил он, вбиваясь в меня. — Моя женщина. Мой ребёнок. Моё — всё. — Да... — я царапала ему спину. — Твоя... только твоя... — Никому не отдам. — Он схватил мои руки, прижал к кровати над головой. — Никогда. Убью любого, кто попробует забрать. — Убей... — я не понимала, что говорю. — Убей всех... только не уходи... — Никогда. — Он вбился особенно глубоко. — Больше никогда не уйду. Он трахал меня — долго, яростно, будто пытался вколотить себя в меня навсегда. Я кончала — снова и снова, теряя счёт, теряя разум. Кричала его имя, рыдала, умоляла — о чём, сама не знала. Когда он наконец кончил — глубоко внутри меня, с рычанием, с моим именем на губах — я была уже не я. Я была — его. Снова. Полностью. Окончательно. Навсегда. Мы лежали, переплетённые, мокрые, задыхающиеся. Он гладил мой живот — медленно, кругами. — Мальчик или девочка? — спросил он тихо. — Не знаю. Еще очень рано. — Хочу мальчика, — сказал он. — С твоими глазами. — А если девочка? — Тогда — с твоими глазами тоже. — Он улыбнулся. — Главное — здоровый ребенок. Наш с тобой. Я повернула голову. Посмотрела на него. — Что теперь? — Теперь — уезжаем. — Он сел на кровати. Потянулся к тумбочке. — Через три часа — самолёт. Частный борт, без досмотра. Документы — уже готовы. — Куда? — Мексика. — Он достал что-то из ящика. — Там нас никто не найдёт. Там — начнём сначала. Я смотрела на его руку. На то, что он держал. Коробочка. Маленькая, бархатная. Сердце остановилось. — Максим... — Я хотел сделать это в Варшаве. — Он открыл коробочку. Внутри — кольцо. Простое, золотое, с небольшим бриллиантом. — Хотел встать на колено в том ёбаном отеле, надеть тебе это на палец и увезти к чёрту на рога. — Но не приехал. — Но не приехал. — Он достал кольцо. — Зато сейчас — здесь. И ты — здесь. И наш ребёнок — здесь. Он взял мою руку. Левую. Безымянный палец. — Князевой ты не станешь, — сказал он тихо. — Эта фамилия — мёртвая. Сгорела вместе со старой жизнью. — Тогда кем? Он надел кольцо мне на палец. Посмотрел на меня. — Лопез, — сказал он. — В новых документах я — Мигель Лопез. И ты — Марина Лопез. Моя жена. — Жена? — Жена. — Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал кольцо. — Если согласишься. Я смотрела на кольцо — на своём пальце. На него — перед собой. Убийца. Беглец. Манипулятор. Человек, который сломал мою жизнь. И человек, который приехал за мной. Убивал ради меня. Любил меня — несмотря ни на что. — Да, — сказала я. Он выдохнул — будто не дышал всё это время. — Да? — Да. — Я притянула его к себе. — Я буду твоей женой. Лопез. Или как угодно. Главное — твоей. Он целовал меня — долго, нежно. Потом — снова не нежно. Потом — мы снова занимались любовью, и коробочка от кольца упала на пол, и я смеялась, и плакала, и чувствовала себя живой. Впервые за три месяца. Впервые — по-настоящему. *** Самолёт. Частный борт — маленький, роскошный. Кожаные кресла, приглушённый свет, иллюминаторы, за которыми — ночное небо. Мы летели в Мексику. В новую жизнь. Я сидела в кресле, смотрела на кольцо на своём пальце. Всё ещё не верила. Он рядом. Живой. Мой. — О чём думаешь? — спросил он, наклоняясь ко мне. — О том, что это сон. Что я сейчас проснусь — в камере, на жёсткой койке. И тебя не будет. — Не сон. — Он взял мою руку. Поцеловал пальцы — один за другим. — Я здесь. Рядом. Навсегда. — Навсегда — долго. — Навсегда — мало. — Он улыбнулся. — Для нас — мало. Его рука скользнула по моей — от пальцев к запястью. По руке — к локтю. По плечу — к шее. Ниже. К груди, которая налилась под шёлковой блузкой, которую он купил мне. Ещё ниже. К животу — он задержался там, погладил, будто здороваясь с ребёнком. Ещё ниже. — Максим... — прошептала я. — Мы в самолёте... — И что? — Пилот... — В кабине. За закрытой дверью. — Его рука скользнула под юбку. — Ничего не услышит. — Но... — Тихо. — Он наклонился к моему уху. Прикусил мочку. — Просто — чувствуй. Его пальцы добрались до трусиков. Отодвинули ткань в сторону. Коснулись меня — там, где я уже была мокрой от одного его голоса. Я задохнулась. — Ты всегда такая готовая, — прошептал он мне в ухо. — Для меня. Только для меня. Его пальцы скользнули внутрь — один, потом второй. Медленно, глубоко. Я закусила губу, чтобы не застонать. — Тихо, — повторил он. — Тихо, моя хорошая. Он ласкал меня — медленно, ритмично. Его пальцы двигались внутри меня, его большой палец кружил по клитору. Другой рукой он держал мою ладонь — ту, с кольцом. — Моя жена, — шептал он. — Мать моего ребёнка. Моя — навсегда. Я плыла. Над облаками — в прямом смысле. И в переносном — тоже. Его пальцы — внутри меня. Его голос — в моём ухе. Его кольцо — на моём пальце. — Князевой ты не станешь, — прошептал он, ускоряя движения. — Но Лопез — обязательно. Марина Лопез. Звучит красиво, правда? — Да... — я едва могла говорить. — Красиво... — Будешь носить мою фамилию. — Его пальцы согнулись внутри меня, нашли ту точку. — Будешь рожать моих детей. Будешь просыпаться рядом со мной — каждое утро. До конца жизни. — Да... — я была на грани. — Да, Максим... да... — Давай...давай, детка, — прошептал он. — Тихо. В мою руку. Как хорошая жена. Я сломалась — беззвучно, мощно. Вцепилась в его руку, закусила губу до крови, сжалась вокруг его пальцев. Тело выгнулось, потом обмякло. Он держал меня — пока волны не схлынули. Потом — медленно вытащил пальцы. Поднёс к губам. Облизал — глядя мне в глаза. — Вкусная, — сказал он. — Моя вкусная жена. Я смотрела на него — на этого мужчину, который перевернул мою жизнь. Разрушил её. И собрал заново — по кусочкам, своими руками. — Я люблю тебя, — сказала я. — Я знаю. — Он улыбнулся. — Я тоже тебя люблю. Он обнял меня — крепко, надёжно. Я уткнулась лицом в его грудь. За иллюминатором — звёзды. Под нами — океан. Впереди — Мексика, новая жизнь, новое имя. Позади — тюрьма, боль, одиночество. Между — он. Мой мужчина. Мой муж. Отец моего ребёнка.