Глава 7

Марина Я не поехала. Сидела в машине на парковке у колонии и смотрела на серое здание за колючей проволокой. Руки на руле. Ключ в замке зажигания. Сердце — где-то в горле. Не могу. Не могу туда войти. Не могу снова сесть напротив него. Не могу смотреть в эти глаза, слушать этот голос, чувствовать этот жар. Вчера он спрашивал о моём первом разе. О моём первом поцелуе. Копался в моём прошлом, как в грязном белье. И я — отвечала. Как дрессированная собачка. Хватит. Сегодня всё будет иначе. Сегодня я веду игру. Без пятнадцати девять. Он уже ждёт. К чёрту. Я вышла из машины. *** Глубокий вдох. Выдох. Ты — профессионал. Ты — хищник. Он — добыча. Открыла дверь. Он уже был там. Сидел на стуле, в наручниках, сегодня прикованных к стулу, вмурованному в пол, и смотрел на дверь. Ждал. Как волк в капкане — опасный, даже когда скован. Наши глаза встретились. Я не отвела взгляд. Не дрогнула. Прошла к столу. Села на своё место — далеко, за безопасным расстоянием. — Опаздываете, — сказал он. Голос — низкий, хриплый. — Я уже думал, что сбежали. — Пробки. — Враньё. — Верьте во что хотите. Я открыла блокнот. Демонстративно. Холодно. Он усмехнулся. — Ого. Сегодня мы в режиме «ледяная сука»? — Сегодня мы в режиме «работа». — Скучно. — Переживёте. Я подняла глаза. Посмотрела на него — прямо, жёстко. Сегодня он выглядел... опасно. Ещё опаснее, чем вчера. Тёмные волосы — влажные, будто после душа — падали на лоб. Щетина превратилась в короткую бороду, делая его старше, жёстче. Скулы — острые, как лезвия — отбрасывали тени. А глаза... светлые, холодные, голодные. Глаза зверя, который не ел неделю. Молодой хищник в расцвете сил. Двадцать один год мышц, тестостерона и звериного голода. И всё это — направлено на меня. — Карташов, — сказала я. — Продолжим с того места, где остановились. — Не хочу. — Это не вопрос желания. — Для меня — вопрос. — Он откинулся на стуле. — Вчера вы играли по моим правилам. Сегодня решили взбунтоваться? — Сегодня я решила делать свою работу. — Враньё. — Он наклонил голову, разглядывая меня. — Вы решили закрыться. Снова. Испугались того, что рассказали вчера. — Я ничего не рассказывала. — Рассказывали. Про первый поцелуй. Про первый раз. Про то, что вам никогда не было по-настоящему хорошо. Кровь бросилась в лицо. Я стиснула зубы. — Это было частью нашей договорённости. — Было. И вам понравилось. — Мне не понравилось. — Врёте. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Вам понравилось рассказывать мне свои секреты. Понравилось чувствовать себя... голой. Открытой. Настоящей. — Вы слишком много о себе думаете. — Я думаю о вас. — Его голос упал ниже. — Только о вас. Всю ночь. — Это ваши проблемы. — Это наши проблемы, Марина Андреевна. — Он подался вперёд. Цепь звякнула. — Потому что вы тоже думали обо мне. Всю ночь. Не спали. Ворочались. Представляли. — Ничего я не представляла. — У вас круги под глазами. — Это от работы. — Это от меня. Тишина. Мы смотрели друг на друга. Два упрямых барана, столкнувшихся лбами. — Карташов, — повторила я жёстко. — Расскажите мне о нём. — Нет. — Почему? — Потому что вы сидите слишком далеко. — Это рабочая дистанция. — Это трусость. — Он усмехнулся. — Вчера вы сидели рядом. Сегодня — спрятались за столом. Что случилось? Испугались, что не сможете контролировать себя? — Я прекрасно себя контролирую. — Да? — Он приподнял бровь. — Тогда докажите. Сядьте ближе. — Нет. — Почему? — Потому что это непрофессионально. — Потому что вы боитесь. — Я не боюсь. — Тогда сядьте. — Нет. — Трусиха. Это слово ударило — резко, больно. Я сжала кулаки. — Я не трусиха. — Докажите. Тишина. Он смотрел на меня — с этой дьявольской усмешкой, с этим вызовом в глазах. Провоцировал. Манипулировал. И я — велась. Как последняя идиотка. — Хорошо, — процедила я сквозь зубы. — Но за это вы ответите на три вопроса. Честно. Без увиливаний. — Договорились. Я встала. Взяла стул. Поставила его напротив него — близко, как вчера. Наши колени почти соприкасались. Его запах ударил в ноздри — мыло, пот, что-то мускусное, звериное. Запах мужчины. Молодого, горячего, голодного. — Вот так, — выдохнул он. — Вот так мне нравится. — Первый вопрос, — сказала я холодно. — Карташов. Чем он занимается? — Всем. — Он пожал плечами. — Наркотики, оружие, крышевание. Половина города — его. — Вы на него работали вы вчера сказали? — Работал. — Кем? — Это уже третий вопрос. — Это уточнение. — Это третий вопрос. — Он усмехнулся. — Правила есть правила, Марина Андреевна. Хотите ещё — платите. — Чем? — Рукой. Я замерла. — Что? — Дайте руку. — Он положил свои скованные руки на стол. — На пять секунд. Потом — третий ответ. — Это... — Это честный обмен. — Его глаза блеснули. — Вы хотите информацию. Я хочу вас потрогать. Всё просто. Меня затошнило от собственного желания. Потому что я хотела. Господи, как же я хотела, чтобы он до меня дотронулся. — Зачем вам моя рука? — Хочу знать, какая она на ощупь. — Это глупо. — Это моя цена. — Он смотрел на меня в упор. — Не нравится — не играйте. Но тогда уходите с пустыми руками. Тишина. Я смотрела на его руки. Большие ладони. Длинные пальцы. Сбитые костяшки. Руки, которые убивали. Руки, которые я хотела почувствовать на себе. Идиотка. Идиотка с которой непонятно что творится, которая чувствует себя мышью. — Пять секунд, — сказала я. — Пять секунд. — И вы отвечаете честно. — Честно. Я протянула руку. Его пальцы сомкнулись на моём запястье. И мир — остановился. Прикосновение обожгло — как раскалённое клеймо. Его рука была горячей, твёрдой, шершавой от мозолей. Я почувствовала силу в этих пальцах — сдерживаемую, контролируемую, но готовую взорваться в любой момент. Он держал меня нежно. Почти невесомо. И от этой нежности хотелось кричать. — Раз, — прошептал он. Его большой палец лёг на внутреннюю сторону запястья. Туда, где бился пульс. — Два. Он погладил — медленно, едва касаясь. Мурашки вспыхнули на коже, побежали вверх по руке. — Три. Ещё одно движение — от запястья к ладони. Его палец скользнул по линии жизни. — Четыре. Он сжал чуть сильнее. Я чувствовала его пульс — или свой? Невозможно было понять, где заканчивалась я и начинался он. — Пять. Он не отпустил. — Время вышло, — сказала я. Голос дрожал. — Знаю. — Отпустите. — Не хочу. — Мы договаривались. — Договаривались. — Он смотрел на меня. — Но вы тоже не отдёргиваете руку. Чёрт. Он был прав. Я могла выдернуть руку в любой момент. Он не держал крепко. Но я — не двигалась. — Отпустите, — повторила я. — Скажите, что вам не понравилось. — Мне не понравилось. — Врёте. — Отпустите. — Ваш пульс — сто тридцать. — Он улыбнулся. — Я чувствую. Здесь, под пальцем. Колотится, как бешеный. — Это от злости. — Это от желания. — Отпустите, или я позову охрану. Он разжал пальцы. Я выдернула руку — резко, быстро. Прижала к груди, будто он её обжёг. А он — смеялся. Тихо, низко, грудным смехом. — Третий вопрос, — процедила я. — Да? — Кем вы работали на Карташова? Он помолчал. Смотрел на меня — всё ещё с этой усмешкой, но что-то изменилось в глазах. Потемнело. — Исполнителем, — сказал он. — Исполнителем чего? — Это четвёртый вопрос. — Это уточнение. — Это четвёртый вопрос. — Он развёл руками. — Хотите ответ — платите. — Чем? — Другой рукой. — Нет. — Тогда чем-нибудь ещё. — Он окинул меня взглядом. — Расстегните пуговицу. — Что?! — Одну пуговицу. — Он кивнул на мою блузку. — Верхнюю. Ту, что на горле. — Это... это неприемлемо. — Это моя цена. — Я не буду раздеваться перед вами. — Одна пуговица — это не раздеваться. — Он улыбнулся. — Это... приоткрыться. Тишина. Я смотрела на него — на эти наглые глаза, на эту самодовольную усмешку. Он наслаждался. Каждой секундой, каждым моим сопротивлением. — Вы манипулятор, — сказала я. — Знаю. — И сволочь. — Тоже знаю. — И я вас ненавижу. — Враньё. — Его глаза блеснули. — Но мне нравится, как вы злитесь. Щёки розовеют. Глаза горят. Вы становитесь ещё красивее. Я сжала зубы. Подняла руку к воротнику. Расстегнула верхнюю пуговицу. Всего одна пуговица. Всего сантиметр кожи — там, где шея переходит в ключицы. Но он смотрел на этот сантиметр так, будто я разделась догола. — Блядь, — выдохнул он. — Отвечайте. — Что? — Четвёртый вопрос. Исполнителем чего? Он сглотнул. С трудом оторвал взгляд от моей шеи. Посмотрел мне в глаза. — Приказов. — Каких приказов? — Это пятый вопрос. — Максим. — Марина Андреевна. Мы смотрели друг на друга. Я — злая, раскрасневшаяся, с расстёгнутой пуговицей. Он — голодный, напряжённый, с расширенными зрачками. — Какая цена за пятый? — спросила я. — Ещё одна пуговица. — Нет. — Тогда... — он помолчал, — ...скажите моё имя. — Что? — Моё имя. Без отчества. Просто — Максим. — Я уже говорила. — Скажите ещё раз. — Он подался вперёд. — Так, как будто вам нравится его произносить. Тишина. Это было глупо. Это было так глупо — и так... интимно. Произнести его имя. Будто мы не психиатр и пациент. Будто мы — что-то другое. — Максим, — сказала я. — Ещё раз. — Максим. — Тише. Мягче. — Максим, — прошептала я. Он закрыл глаза. На секунду. Будто смаковал звук. Потом открыл — и посмотрел на меня так, что у меня подогнулись колени. — Я убивал людей, — сказал он. — По его приказу. Тех, кто мешал. Тех, кто предавал. Тех, кого он хотел убрать. — Скольких? — Это шестой вопрос. — Я знаю. — Цена? Я помолчала. — Что вы хотите? — Вторую пуговицу. — Нет. — Тогда — скажите, что вам понравилось. — Что? — Когда я держал вашу руку. Скажите, что понравилось. — Мне не понравилось. — Врёте. — Не вру. — Ваш пульс говорит другое. — Мой пульс — не ваше дело. Он рассмеялся. — Вы упрямая. — Вы наглый. — Вы красивая, когда злитесь. — А вы — невыносимый. — Я знаю. — Он откинулся на стуле. — На сегодня хватит. — Что? — Хватит. — Он посмотрел на дверь. — Скоро придёт охрана. А я хочу запомнить вас такой. — Какой? — Раскрасневшейся. Злой. С расстёгнутой пуговицей. — Он улыбнулся. — Живой. Стук в дверь. Я вздрогнула. Быстро застегнула пуговицу. Отодвинула стул. — Да? Дверь открылась. Охранники. — Время. — Да. Да, мы закончили. Они вошли. Отстегнули его. Подняли. Он смотрел на меня — пока его вели к двери. — Марина Андреевна. — Что? — Шестой ответ — бесплатно. — Он остановился в дверях. — Достаточно, чтобы перестать считать. Дверь закрылась. Я осталась одна. Смотрела на своё запястье. Там, где он касался, кожа горела. Будто клеймо. Будто метка. Достаточно, чтобы перестать считать. Он убил достаточно людей, чтобы перестать их считать. Я должна была ужаснуться. Должна была испугаться. Но единственное, о чём я думала — это о его пальцах на моём запястье. Домой я приехала в тумане. Игорь сидел в гостиной. — Ты поздно. — Работа. — Угу. Он даже не посмотрел на меня. Я прошла в ванную. Закрыла дверь. Посмотрела на своё запястье. Ничего. Никакого следа. Но я всё равно чувствовала. Его пальцы. Его тепло. Его силу. Пять секунд. Всего пять секунд — а я помнила каждую. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Есть прикосновения, которые забываешь через минуту. А есть такие, которые въедаются под кожу. Проникают в кровь. Становятся частью тебя. Это было второе. Я включила воду. Сунула руки под струю. Горячая вода текла по запястью — но не смывала его прикосновение. Ничто не могло смыть. Я закрыла глаза. Завтра. Завтра я снова к нему приду. Потому что не могу иначе. Потому что игра только началась. И я не собиралась проигрывать. Даже если уже проиграла.