Глава 8

Марина Я готовилась к войне. Всю ночь — не спала. Продумывала стратегию, выстраивала защиту, репетировала ответы. Сегодня он не застанет меня врасплох. Сегодня я буду готова ко всему. К его провокациям. К его торгу. К его голодным глазам и хриплому голосу. Ко всему. Надела строгий костюм — юбка до колена, пиджак, блузка. Застегнула на все пуговицы. Волосы — в тугой узел. Минимум косметики. Боевая раскраска. Посмотрела в зеркало. Женщина в отражении выглядела собранной. Холодной. Готовой. Посмотрим, Князев, кто сегодня победит. На КПП меня встретил Гришин. Лично. Это было странно — обычно он не снисходил до таких мелочей. — Марина Андреевна, — он кивнул. — Есть новости. — Какие? — Сидорчук. Тот, которого Князев избил. — Он помолчал. — Скончался ночью. Не вышел из комы. Я остановилась. Сидорчук мёртв. Максим его убил. По-настоящему убил. — Это меняет дело, — продолжил Гришин. — Теперь ему светит новый срок. Убийство. Возможно — пожизненное. Я молчала. Пыталась осмыслить. Педофил мёртв. Человек, который насиловал детей — мёртв. И Максим — убийца. Снова. — Он знает? — спросила я. — Сообщили утром. Вот почему он будет другим сегодня. Вот почему. Кабинет. Стол. Стул. Я села на своё место. Разложила бумаги. Приготовилась. Без пяти девять. Шаги в коридоре. Сердце дрогнуло — предательски, глупо. Я стиснула зубы. Заставила себя дышать ровно. Дверь открылась. Он вошёл. И я сразу поняла — что-то не так. Сегодня он двигался иначе. Не лениво, не по-хищному — механически. Как автомат. Как человек, который делает то, что должен, но мыслями находится где-то далеко. Его лицо было закрытым. Каменным. Ни тени усмешки, ни проблеска интереса. Охранники провели его к стулу. Приковали. Вышли. Он не поднял глаз. Смотрел в стол. В свои скованные руки. Куда угодно — только не на меня. — Доброе утро, — сказала я. Молчание. — Максим? Он чуть повёл плечом. Будто отмахнулся от мухи. — Начинайте. Голос — глухой, безжизненный. Ни намёка на вчерашний хриплый бархат. Ни следа того голода, который жёг меня изнутри каждую ночь. — Что случилось? — спросила я. — Ничего. — Вы какой-то... — Какой? — Он наконец поднял глаза. И я вздрогнула. Потому что глаза были — мёртвые. Пустые. Холодные, как лёд на зимней реке. Вчерашний хищник исчез. Передо мной сидела пустая оболочка. — Вы в порядке? — спросила я. — В полном. — Он откинулся на стуле. — Задавайте вопросы. Я отвечу. — Просто так? — Просто так. — Без... — я запнулась, — ...без торга? — Без торга. Тишина. Я смотрела на него — и не понимала. Что произошло? Куда делся тот Максим, который вчера считал секунды, держа мою руку? Который требовал расстегнуть пуговицу? Который шептал моё имя так, будто пробовал на вкус? — Карташов, — сказала я. — Продолжим с того места, где остановились. — Что именно хотите знать? — Как вы на него работали. — Он говорил — я делал. — Голос ровный, механический. — Приезжал, находил человека, делал то, что нужно. Всё. Я ждала продолжения. Провокации. Игры. Ничего. — И всё? — спросила я. — Всё. — Вы не хотите ничего добавить? — Нет. Тишина. Я чувствовала себя странно. Неуютно. Будто кто-то выключил свет в комнате, где я привыкла ориентироваться. Вчера он заполнял собой всё пространство. Его энергия, его голод, его желание — они давили, обволакивали, не давали дышать. Это было невыносимо. Но это — было. А сейчас — пустота. Вакуум. Как будто его здесь нет. — Почему вы так себя ведёте? — спросила я. — Как? — Холодно. Отстранённо. — Это — нормально. — Он посмотрел на меня равнодушно. — Это то, как должен вести себя пациент с психиатром. Вас же это устраивало раньше? С другими? — Вы — не другие. — Я — именно другие. — Он пожал плечами. — Заключённый. Номер в деле. Галочка в вашем отчёте. — Это не так. — Это именно так. Тишина. Меня начинало трясти. Мелко, противно — где-то внутри. — Что изменилось? — спросила я. — Вчера вы... — Вчера было вчера. — Вчера вы держали мою руку. — И что? — Вчера вы... — я запнулась, — ...вчера было по-другому. — Мне надоело. — Он посмотрел на меня в упор. Равнодушно. Спокойно. — Надоело играть в эту игру. — Какую игру? — В охотника и добычу. В соблазнителя и жертву. — Он откинулся на стуле. — Развлекался. Теперь — надоело. Развлекался. Слово ударило под дых. — Развлекались, — повторила я медленно. — Да. — Он смотрел сквозь меня. — Вы — красивая женщина. Я — заключённый, который три года не видел женщин. Конечно, я на вас смотрел. Говорил всякое. Но это ничего не значит. Ничего не значит. — Тогда зачем всё это было? — Мой голос стал резче. — Торг. Прикосновения. Игры. — Развлечение, — повторил он. — Здесь скучно. Вы — развлечение. Были. Были. Прошедшее время. Я сжала кулаки под столом. — Вы врёте. — Верьте во что хотите. — Вы врёте, — повторила я жёстче. — Я видела ваши глаза. Видела, как вы смотрели. Это было не развлечение. — Вы видели то, что хотели видеть. — Он наклонился вперёд. Впервые за всё утро — движение. — Вы — одинокая, несчастная женщина в дерьмовом браке. Вам нужно было почувствовать себя желанной. Я дал вам это. Бесплатно. Радуйтесь и идите дальше. Удар. Но в этот раз — я была готова. — Я не одинокая, — сказала я холодно. — Да? — Да. И брак у меня не дерьмовый. Он приподнял бровь. Впервые — тень интереса. — Серьёзно? — Серьёзно. — Я выпрямилась. — Мой муж меня любит. Мы вместе десять лет. У нас хороший дом, хорошая жизнь. Я — счастлива. Тишина. Он смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом — рассмеялся. Не тем смехом, который я слышала раньше — низким, хриплым, от которого всё сжималось внутри. Другим. Злым. Лающим. — Счастлива, — повторил он. — Вы — счастливы. — Да. — Тогда какого хуя вы здесь делаете? Я моргнула. — Что? — Какого хуя, — повторил он медленно, чеканя каждое слово, — счастливая замужняя женщина приходит в тюрьму к убийце? Каждый день? Садится рядом? Позволяет себя трогать? — Это моя работа. — Враньё. — Он подался вперёд. Глаза — уже не мёртвые. Горящие. — Работа — это отсидеть час и уйти. Работа — это задать вопросы и записать ответы. А вы... вы краснеете, когда я на вас смотрю. Вы не спите ночами. Вы надеваете платья с вырезом и расстёгиваете пуговицы по моей команде. — Это было частью... — Это было потому, что вы хотели. — Он ударил кулаком по стулу. Цепь звякнула. — Потому что ваш любящий муж не смотрит на вас годами. Потому что ваш прекрасный брак — дерьмо. Потому что вы — сухая, голодная, умирающая от жажды в пустыне. И я — первый, кто предложил вам воды. — Неправда. — Правда. — Он смотрел на меня с ненавистью. С яростью. — И вы это знаете. Но врёте себе. Врёте мне. Сидите тут, в своём костюмчике, и рассказываете, как вы счастливы. — Я счастлива. — Тогда почему у вас трясутся руки? Я посмотрела на свои руки. Они лежали на столе — и дрожали. Мелко, заметно. — Это от злости. — Это от того, что я прав. — Он откинулся назад. — Вы врёте. Себе. Мне. Всем. Десять лет врёте. Притворяетесь счастливой, притворяетесь любимой. А на самом деле — пустота. Мёртвая, холодная пустота. — Замолчите. — Почему? Больно слышать правду? — Это не правда. — Это — единственная правда. — Он наклонил голову. — Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? Женщину, которая разучилась жить. Которая ходит, говорит, работает — но внутри мертва. Которая так давно не чувствовала себя живой, что забыла, каково это. — Замолчите. — И тут появляюсь я. — Он усмехнулся. — Заключённый. Убийца. Зверь в клетке. И вы — оживаете. Впервые за годы. Чувствуете. Хотите. Горите. — Я не... — Горите, — повторил он жёстко. — И ненавидите себя за это. Потому что это неправильно. Потому что это стыдно. Потому что это значит, что весь ваш прекрасный брак — ложь. — Мой брак — не ложь. — Ваш брак — труп, который вы таскаете на себе десять лет. — Прекратите! Я вскочила. Стул отлетел назад. Стояла, тяжело дыша, сжав кулаки. В глазах щипало. Он смотрел на меня снизу вверх. Спокойно. Холодно. — Вот видите, — сказал он тихо. — Вот и вся ваша счастливая жизнь. Один щелчок — и вы рассыпаетесь. — Вы... — голос сорвался, — ...вы сволочь. — Знаю. — Вы жестокий, бессердечный ублюдок. — Тоже знаю. — Я ненавижу вас. — Хорошо. — Он откинулся на стуле. — Ненавидьте. Это лучше, чем врать себе, что любите мужа. — Я люблю его! — Нет. — Он покачал головой. — Вы терпите его. Как зубную боль. Как камень в ботинке. Вы забыли, когда он последний раз вас целовал. Забыли, когда он смотрел на вас как на женщину. Забыли, что такое быть желанной. Слёзы. Горячие, злые — покатились по щекам. Я не могла их остановить. — А потом пришла я, — продолжал он. — И вы вспомнили. Вспомнили, каково это — когда на тебя смотрят. Когда тебя хотят. Когда от одного взгляда — мокнешь. — Замолчите... — И теперь вы стоите тут, плачете, кричите, что любите мужа. А на самом деле — ненавидите себя. За то, что хотите меня. За то, что каждую ночь представляете меня. За то, что готовы на всё — только бы я до вас дотронулся. — Неправда! — Правда. — Он встал. Цепь натянулась до предела. — И вот что я вам скажу, Марина Андреевна. Идите домой. К своему любящему мужу. В свой счастливый брак. И больше сюда не приходите. Тишина. Я стояла, глотая слёзы, и смотрела на него. — Что? — прошептала я. — Не приходите больше. — Он сел обратно. — Откажитесь от моего дела. Пусть пришлют кого-то другого. — Почему? — Потому что мне надоело. — Он посмотрел на меня. Равнодушно. Пусто. — Надоела эта игра. Надоели вы. Найдите себе другое развлечение. Развлечение. Снова это слово. Я стояла. Смотрела на него. Слёзы текли по щекам. А он — отвернулся. К стене. Будто меня уже не было. Стук в дверь. — Время. Охранники вошли. Посмотрели на меня — заплаканную, растрёпанную. — Всё в порядке? — спросил один. — Да. — Голос был чужим. — Да, всё в порядке. Они отстегнули его. Подняли. Повели к двери. Он не обернулся. Ни разу. Дверь закрылась. Я осталась одна. До машины я дошла на автопилоте. Села за руль. Закрыла дверь. И — разрыдалась. Выла в голос, уткнувшись лбом в руль. Слёзы текли, сопли текли, тушь текла — а я не могла остановиться. Дура. Какая же я дура. Думала — что-то значила для него. Думала — между нами что-то есть. Думала — я особенная. А я — развлечение. Была развлечением. Теперь — даже этого не стою. Он прав. Во всём прав. Мой брак — труп. Моя жизнь — пустота. И я — дура, которая влюбилась в заключённого. Влюбилась. Слово обожгло — больнее, чем всё, что он сказал. Потому что это — правда. Потому что я влюбилась. В убийцу. В манипулятора. В человека, для которого я — ничто. Я ревела. Долго. А когда слёзы закончились — сидела в тишине и смотрела на серое здание за колючей проволокой. Он там. Где-то там, за этими стенами. И ему — плевать. Я завела машину. Поехала домой. К любящему мужу. В счастливый брак. В жизнь, которая — ложь. И знала — что завтра вернусь. Потому что дура. Потому что не могу иначе. Потому что даже его ненависть — лучше, чем ничего.