Глава 9

Марина Я вернулась. Три дня я говорила себе — никогда. Три дня смотрела в потолок, не ела, не спала. Три дня его слова крутились в голове раскалённым сверлом. «Надоели вы». «Развлечение». «Найдите себе другое». На четвёртый день я проснулась в пять утра. Лежала в темноте и слушала своё дыхание. Он прав. Во всём прав. Мой брак — труп. Моя жизнь — пустота. И я — жалкая дура, которая влюбилась в заключённого. Но знаете что? Мне плевать. Плевать на его слова. Плевать на его игры. Плевать на то, что он обо мне думает. Я хочу его видеть. Хочу — и всё. В девять утра я парковалась у колонии. Охранник на КПП посмотрел удивлённо. — Вас не было три дня. — Теперь есть. Он пропустил. Я шла по коридору — каблуки стучали по бетону, как удары молотка. Сегодня я надела другое. Не броню — оружие. Узкая юбка выше колена. Блузка — тонкая, полупрозрачная, под ней — чёрный лифчик, который просвечивал. Волосы — распущены. Хочешь игру, Князев? Получишь игру. Кабинет. Я открыла дверь. Он сидел на своём месте. Скованный. Ждущий. Увидел меня — и его лицо изменилось. Глаза скользнули вниз — по блузке, по юбке, по ногам. Потом вверх — к распущенным волосам. К губам, которые я накрасила ярко-красным. Я видела, как дёрнулся кадык на его горле. Как сжались челюсти. Как потемнели глаза. — Ты вернулась, — сказал он. Голос — хриплый, низкий. Резкий переход на "ты"...но такой естественный. — Удивлён? — Нет. Я прошла к столу. Не села — встала напротив него. Так, чтобы он смотрел снизу вверх. — Ты сказал не приходить. — Сказал. — Я пришла. — Вижу. Тишина. Он смотрел на меня — жадно, голодно. За три дня он осунулся. Скулы стали острее, тени под глазами — темнее. Он выглядел как зверь после голодовки. А я — как мясо, которое бросили в клетку. — Садись, — сказал он. — Нет. Его бровь дрогнула. — Нет? — Сегодня я стою. — Почему? — Потому что хочу. Он усмехнулся. Медленно, опасно. — Играешь? — Учусь. У лучшего. — Думаешь, справишься? — Посмотрим. Тишина. Мы смотрели друг на друга. Он — снизу вверх, я — сверху вниз. Впервые — я была выше. Впервые — у меня было преимущество. Или так мне казалось. — Красивая блузка, — сказал он. — Спасибо. — Лифчик просвечивает. — Знаю. — Специально? — А ты как думаешь? Он облизнул губы. Медленно. Демонстративно. — Думаю, ты три дня не спала. Думала обо мне. Злилась. Плакала. А потом — решила отомстить. Надела это, — он кивнул на мою блузку, — и пришла. Показать, что тоже можешь играть. — И что? — И ничего. — Он откинулся на стуле. — Ты проиграла ещё до того, как вошла. — Почему? — Потому что ты здесь. Слова ударили — точно, больно. — Я могу уйти. — Можешь. Но не уйдёшь. — Почему ты так уверен? — Потому что ты уже мокрая. Кровь бросилась в лицо. Я открыла рот — возразить, послать его к чёрту — но он не дал. — Не ври. — Его голос стал ниже, опаснее. — Я вижу. Как ты стоишь — сжав бёдра. Как дышишь — часто, поверхностно. Как смотришь на мои руки. Я посмотрела на его руки. Чёрт. Действительно смотрела. — Ты думаешь о них, — продолжал он. — О том, какие они на ощупь. О том, что они могут сделать. С тобой. — Я не... — Садись. Приказ. Резкий, жёсткий. И я — села. Как послушная собачка. На стул напротив него. Опять. — Ты не можешь мной командовать. — Могу. — Он наклонился вперёд. — Только что — доказал. Ты стояла. Я сказал «садись» — ты села. Без вопросов. Без сопротивления. — Это ничего не значит. — Это значит всё. — Его глаза держали меня — как капкан. — Это значит, что твоё тело слушается меня лучше, чем тебя. У меня пересохло во рту. — Ты самоуверенный мудак. — Да. — Он улыбнулся. — И тебе это нравится. — Нет. — Да. — Он наклонился ещё ближе. Его лицо — в тридцати сантиметрах от моего. — Знаешь, почему я это знаю? — Почему? — Потому что твои соски твердеют, когда я говорю с тобой так. Я машинально посмотрела вниз. Чёрт. Сквозь тонкую блузку, сквозь лифчик — было видно. — Не смотри на себя, — сказал он. — Смотри на меня. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — голодно, хищно. Его зрачки расширились, почти поглотив светлую радужку. — Я не прикасаюсь к тебе, — сказал он медленно. — Не трогаю. Просто — говорю. А ты уже вся горишь. Вся дрожишь. Вся — хочешь. — Неправда. — Правда. — Он усмехнулся. — Хочешь докажу? — Как? — Положи руки на стол. Я замерла. — Зачем? — Положи. Я положила руки на стол. Ладонями вниз. Он посмотрел на них — долго, внимательно. — Теперь переверни. Ладонями вверх. Я перевернула. Мои руки лежали на столе — открытые, беззащитные. Между нами — двадцать сантиметров. Его руки — скованные — напротив моих. — Я не буду тебя трогать, — сказал он. — Просто смотри на мои руки. И слушай. — Что слушать? — Мой голос. — Он говорил медленно, низко. Каждое слово — как прикосновение. — Представь, что я касаюсь тебя. Вот этими руками. Сначала — запястье. Провожу пальцем по венке. Чувствуешь? Я чувствовала. Господи, я чувствовала — хотя он не двигался. — Потом — выше. По руке. К локтю. Медленно. Едва касаясь. Мурашки побежали по коже — там, где он «касался». Там, где его не было. — Потом — плечо. Ключица. Шея. — Его голос стал ещё ниже. — Ты наклоняешь голову, подставляешь горло. Как хорошая девочка. У меня перехватило дыхание. — Максим... — Тихо. — Он не отрывал взгляда. — Я говорю — ты слушаешь. Представляешь. Он замолчал на секунду. Я видела, как он сглатывает. Как сжимаются и разжимаются кулаки. — Теперь — ниже, — продолжил он. — От шеи — к ключице. К этой блузке. К пуговицам, которые я хочу сорвать зубами. Меня затрясло. Мелко, заметно. — Потом — грудь. Через ткань. Сначала — одну. Потом — другую. Обвожу сосок пальцем — медленно, по кругу. Я закусила губу. Между ног пульсировало так, что было больно. — Ты выгибаешься, — говорил он. — Хочешь ближе. Хочешь сильнее. Но я не даю. Дразню. Довожу. — Прекрати... — Нет. — Его глаза горели. — Ты хотела игру — получи. Терпи. Он помолчал. Я дышала — часто, рвано. Не могла остановиться. — Теперь — живот, — продолжил он. — Плоский, мягкий. Провожу ладонью — от рёбер вниз. К краю юбки. Останавливаюсь. Я издала звук — что-то среднее между стоном и всхлипом. — Ты хочешь, чтобы я продолжил, — сказал он. — Умираешь от желания. Готова умолять. — Никогда... — Готова, — повторил он жёстко. — Я вижу. Слышу. Чувствую. Ты сейчас так мокрая, что бельё хоть выжимай. Он был прав. Господи, он был прав. — Но я не прикасаюсь к тебе, — продолжил он. — Не трогаю. Только — смотрю. И говорю. А ты — уже на грани. — Нет... — Да. — Он наклонился ближе. — Ты сейчас кончишь. От одних слов. Как маленькая шлюшка, которая так давно не трахалась, что ей хватит одного взгляда. — Я не шлюха. — Нет. — Он покачал головой. — Ты хуже. Ты — замужняя женщина, которая сидит передо мной, мокрая насквозь, и мечтает, чтобы заключённый её выебал. Слово ударило — грубое, грязное. И почему-то — от него стало ещё жарче. — Представь, — продолжал он. — Представь, что я встаю. Подхожу к тебе. Хватаю за волосы. Запрокидываю голову. Я запрокинула голову — машинально, без команды. — Вот так. — Его голос — почти рычание. — И целую. Жёстко. Больно. Так, что губы опухнут. У меня перед глазами плыло. Я не могла дышать, не могла думать — только слушать его голос и чувствовать, как всё тело горит. — А потом — поворачиваю тебя. Сгибаю над столом. Задираю юбку. Я застонала. Вслух. Не смогла сдержаться. — И вхожу, — прошептал он. — Сразу. Глубоко. Так, что ты кричишь. — Максим... — мой голос был чужим, хриплым. — Ты близко, — сказал он. — Я вижу. Ещё немного — и кончишь. Прямо здесь. При мне. От одних слов. — Нет... — Да. Он протянул руки — скованные, ограниченные в движении — и положил свои пальцы поверх моих. Просто положил. Не гладил, не ласкал. А потом — сжал. Сильно. Жёстко. Почти больно. И мир — взорвался. Меня разорвало изнутри — я выгнулась на стуле, закусила губу до крови, чтобы не закричать. Сжала его пальцы так, что побелели костяшки. Он держал меня. Просто держал — пока я тряслась, пока волны накатывали одна за другой, пока я умирала и рождалась заново. Потом — отпустил. Я осталась сидеть — растерзанная, опустошённая, с мокрыми ресницами и прикушенной губой. Он смотрел на меня. Спокойно. С лёгкой усмешкой. — Вот видишь, — сказал он тихо. — Я даже не прикоснулся к тебе по-настоящему. А ты уже кончила. Я молчала. Не было сил говорить. — Это — власть, — продолжил он. — Моя власть. Над тобой. Над твоим телом. Над твоими мыслями. Ты — моя, Марина. Полностью. Безоговорочно. — Я... — голос сорвался, — ...я ненавижу тебя. — Знаю. — Он улыбнулся. — Но это ничего не меняет. Завтра ты снова придёшь. И послезавтра. И через неделю. Потому что без меня — ты уже не можешь. Стук в дверь. Я вздрогнула. Выпрямилась. Попыталась привести себя в порядок. — Да? Дверь открылась. Охранник. — Время. — Да. — Мой голос был чужим. — Да, мы закончили. Охранники вошли. Отстегнули его. Повели к двери. Он обернулся — уже в дверях. — Марина Андреевна, завтра повторим... я обещаю. Дверь закрылась. Я осталась одна. Сидела неподвижно. Смотрела в стену. Только что я кончила. В тюрьме. На глазах у заключённого. От одних его слов и одного сжатия пальцев. Я должна была чувствовать стыд. Унижение. Отвращение к себе. Но чувствовала только одно. Что хочу ещё. Домой я ехала в тумане. Тело всё ещё вибрировало. Между ног — мокро и горячо. Губы — в крови от собственных зубов. Игорь был дома. — Ужинать будешь? — Нет. Я прошла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. Стояла под душем — горячим, почти кипятком — и пыталась смыть с себя этот день. Не получалось. Его голос звучал в голове. Его слова. Его глаза — голодные, хищные. «Ты — моя». Я закрыла глаза. Вспомнила, как он говорил. Как смотрел. Как сжал мои пальцы — в тот момент, когда... Рука сама скользнула вниз. Через пять минут я кончила снова. Представила себя, лежащей животом на столе и его трахающего меня сзади. Я кончала так сладко, так остро... С его именем на губах. С его голосом в голове. С пониманием, что он прав — я уже не могу без него. Он сломал меня. И я — позволила. Более того — мне понравилось. Господи, как же мне это понравилось.