17

Дремала я минут десять. Хотя не очень правильно называть дрёмой то моё состояние. Мне реально показалось, будто кто-то выключил моё сознание, словно электрический рубильник.

Видимо, слишком много переживаний для одного вечера…

Юрьевского было не видно, зато прекрасно слышно. Он копошился и чем-то гремел на кухне.

Я встала с дивана и недовольно поморщилась, почувствовав, как по бёдрам моментально потекло. Так много…

Хм, интересно, количество спермы зависит от размеров члена или нет? Надо будет загуглить.

Сначала я решила заглянуть на кухню. Юрьевский, в одной рубашке и без штанов, собирал с пола осколки в мусорное ведро. Пол, кстати, был уже сухим… Вытер он его, что ли?

Услышав мои шаги, генеральный поднял голову… и я сразу вспомнила, что до сих пор голая. И смутилась.

Наверное, именно поэтому и брякнула:

– Вы в меня целый литр, что ли, накончали? Льётся и льётся.

Юрьевский усмехнулся, посмотрел на меня иронично.

– Все претензии к генеральному директору – в письменном виде, – ответил спокойно, вновь опустил голову и продолжил собирать осколки.

Я недовольно попыхтела, переминаясь с ноги на ногу, а потом всё же решилась.

– В душ пойду, – сказала я, дождалась кивка босса, развернулась и потопала в ванную.

Там-то на меня и накатило опять. Я врубила воду, вновь встала под ледяную струю и тихонько заплакала.

Нет, я совершенно не стыдилась того, что случилось между мной и Юрьевским. Мне было мерзко только из-за разговора с Сашей. Особенно из-за её очередного напоминания о том, что я так и не смогла забеременеть.

– Ну, всё. Водопад.

Я всхлипнула и не удержалась от смешка, несмотря на слёзы.

– Ты что, тоже любишь этот фильм?

Я не заметила, как он вошёл. И не почувствовала сквозняка от распахнутой двери. Впрочем, это не удивительно – я всё же стояла под ледяной водой.

– «Любовь и голуби»? Люблю.

– А по тебе и не скажешь.

Он тихо хмыкнул.

– Так ты долго собираешься рыдать, Света?

– Сколько хочу, столько и буду рыдать, – я открыла глаза и хмуро посмотрела на Юрьевского.

Он был такой смешной в одной только рубашке и без штанов. Особенно нелепо при этом смотрелся элегантный серебряный галстук. А от серых льняных носков у меня вообще началась истерика…

Я забилась в приступе неудержимого хохота, скрючилась, схватившись за живот, и плюхнулась в ванну. И даже не заметила, как смех перешёл в плач. Я зажала пальцами виски и начала раскачиваться, тихонько подвывая себе под нос.

И вдруг что-то будто подбросило меня вверх. Это, конечно, был Юрьевский. Полностью раздевшись, он тоже залез в ванну, подкрутил воду, превратив её из ледяной в настоящий кипяток, и поставил меня на ноги.

– Хватит уже реветь, – сказал генеральный спокойно, как будто я совершенно не бесила его этим истеричным поведением. – Слезами ничему не поможешь, только голова потом болеть будет. Давай-ка мыться.

Юрьевский задёрнул шторку, включил воду сильнее, и ванную комнату начал заполнять пар. Потом босс взял в руки мыло, намочил его и стал меня намыливать.

– Ай! Отстань! – Я поморщилась и замахала руками. – Я что, младенец? Я и сама могу!

– Я вижу, как ты можешь. Прекрати уже драться, Света. А то ещё в глаз мне заедешь, как я потом объясняться буду в понедельник, откуда у меня фингал?

– Скажешь, что вступился за честь какой-нибудь дамы!

– Вступаться за честь какой-нибудь дамы совершенно не в моём стиле.

Юрьевский всё-таки оттеснил меня к стенке, прижал спиной к холодному кафелю и стал методично намыливать. И можно было бы подумать, что он совершенно спокоен, если бы не нечто очень твёрдое, что я ощущала своим животом.

Генеральный наклонился ниже, и его серые глаза показались мне почти чёрными. Он отложил в сторону мыло, которым секундой ранее намыливал мою грудь, и схватился обеими ладонями за соски.

Я прикрыла глаза от удовольствия… А в следующую секунду вдруг потеряла опору.

Юрьевский подхватил меня, приподнял повыше – и начал погружаться в моё тело. Я обняла его руками и ногами, желая, чтобы он был как можно глубже, и ощущая, как сильно он меня растягивает, как врывается в меня – резко, жарко и немного больно.

Горячая вода лилась на моё плечо, смывая мыло, касалась набухших от желания сосков.

– Ещё… Пожалуйста…

Юрьевский ничего не ответил. Только сильнее сжал мои ягодицы и ускорился.

Я зарылась пальцами в его влажные волосы, уткнулась в шею. От него шёл приятный, терпко-солёный аромат мужчины, и мне безумно хотелось ощутить его не только носом, но и языком. Губами.

Я осторожно поцеловала босса в районе ключицы. Он не отреагировал, продолжая шумно дышать и двигаться во мне, как безумный. Тогда я лизнула то же место. Юрьевский коротко и хрипло вздохнул, вжал меня в стену и поднял мои ноги, согнув меня совершенно невероятным образом…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍И задвигался. Вновь на предельной скорости.

Удовольствие граничило с болью. У меня болели ноги от неудобной позы, болели мышцы живота и спины, болело лоно, в которое Юрьевский вколачивался с упорством бормашины. И при этом я ощущала такое наслаждение, что орала, срывая голос. Кусала генерального за плечо, плакала, о чём-то умоляла…

И завизжала, пытаясь выгнуться и задёргать зафиксированными ногами, когда почувствовала раскалывающее меня пополам удовольствие…

Юрьевский задержался ненадолго. Застонал, сжал изо всех сил мои бёдра, подался вперёд, заполнив меня полностью – и затрясся, хрипло рыча мне в ухо.

– Б**, – прошептал он через пару секунд. – Я уже не в том возрасте, чтобы заниматься секс-марафоном. Вообще ничего не соображаю.

– Надо пожрать, – сказала я. Юрьевский осторожно поставил меня в ванную, и я чуть не грохнулась – ноги как иголками закололо. – Ай!

– Что? – кажется, он слегка забеспокоился.

– Затекло всё, – проворчала я. – Ну ты и… выдумщик.

– Есть немного, – кивнул генеральный и вновь взял в руку мыло. – Надо вымыться. По-настоящему.

– Угу. Особенно мне. Ты же в меня двойную дозу влил! – Я отобрала у него мыло и стала намыливаться сама. Ещё не хватает, чтобы он опять возбудился! Между ног до сих пор горячо.

– Я уже говорил тебе, Света: все претензии генеральному директору в письменном виде.

Я фыркнула, закончила намыливать себя спереди и повернулась к Юрьевскому спиной, чтобы смыть пену.

– Какой из тебя генеральный директор сейчас? Ты голый и в ванной. В ванной генеральные директоры не водятся! Только водяные и кикиморы.

– Значит, я генеральный водяной, – ответил он, и я услышала в его голосе улыбку. И улыбнулась сама. – И свои претензии ты, кикимора болотная, будешь писать мне на листе кувшинки.

– Я не болотная. Я ванновая кикимора.

– Хорошо. Претензии на чём будешь писать?

– На мочалке, – сказала я и сунула в руку Юрьевского жёсткую старую мочалку. Мою любимую. – Вот. Намыль и спинку потри. Пожалуйста.

– Нахалка ты.

– Сам такой.

Я не знаю, как он это сделал. Но когда мы вышли из ванной распаренные и чистые, я вдруг осознала, что с моей души будто бы камень свалился. Словно вместе с грязной водой с меня смылись обида, боль, разочарование и усталость.

И даже если это – мой последний вечер с Юрьевским, я всегда буду помнить и мысленно благодарить его за помощь. Грубую и прямолинейную, но помощь.

Я всё-таки поняла, зачем он вернулся. И впервые в жизни по-настоящему осознала, чем жалость отличается от сочувствия.