Глава 25

Когда я и Радунский вошли в дом Даниила, и он, и медсестра находились на втором этаже, откуда слышались голоса. Кто-то (явно Катя) выл, плакал, что-то невнятно бубнил.

— Бедная, — шепнула я, глядя на лестницу.

Сверху ещё доносились невнятные звуки, всхлипы, голоса. Они затихали, превращались в невнятное бормотание и шорохи.

— Раньше было хуже, — вздохнул профессор. — Фархариане мастера медицины, есть шанс, что лечение поможет… но шанс этот мизерный.

— Шизофрения? — обернулась я к Радунскому.

— Вспышка…

Вот почему взгляд несчастной показался мне таким знакомым, как тот, что я видела у девушки из другой вселенной. Но если рассудок Катерины настолько пострадал, то значит, она долгое время пробыла без помощи специалистов и ей не дали антидот… Я только приложила руку к щеке, понимая злую иронию судьбы. Тот, кто изо дня в день спасал чужие судьбы и жизни, не уберёг родную сестру…

— Это главная боль Данечки, — печально произнёс профессор и, положив руку мне на плечо, уточнил: — Я ухожу. Вы со мной?

Я только головой помотала и снова глянула на лестницу:

— Может, ещё помощь понадобиться, — шепнула я.

И смутилась, поймав какой-то слишком умилённый взгляд профессора на себе. Отвернулась. Чего он так на меня смотрит? Я даже не задумывалась о том, что стоило бы уйти. Закрыла дверь за Радунским, прошла на кухню. Я уже видела, как тут пользовались плитами, так что поставила медный чайник на огонь, порывшись в немногочисленных ящиках серванта, нашла баночку с чаем. Механические движения успокаивали. Кружение чаинок в кипятке убаюкивало. Я меланхолично топила кубики рафинада в окрашенной воде, звенела серебряной ложечкой, любовалась фарфоровой чашкой. Шаги на лестнице, скрип паркета.

— Спасибо, — хрипло произнёс рыжий, когда я протянула ему чашку с чаем.

Что тут скажешь. Всем нам хоть раз в жизни нужен тот, кто молча протянет чашку с крепким сладким чаем. И ни о чём не спросит. Молчаливый слушатель, живая душа, оказывающая моральную поддержку. Таким «кем-то» стал для меня Даниил. Настал мой черёд.

— Она спит, — вздохнул Лужанский, — очень замёрзла и испугалась.

Он ногой вытянул табурет из-под стола и сел напротив меня. Длинные пальцы барабанили по стенкам чашки, в зелёных глазах отражались усталость и печаль, которых я ранее не замечала. Сегодня вечером что-то изменилось. Я не острила, Даниил не занудствовал. Мы даже не говорили… мы красноречиво молчали, грея руки чашками с чаем. Хотелось что-то сказать, но я боялась словами разрушить то, что создавалось молчанием. И я просто протянула руку, касаясь пальцами его пальцев. Просто так, потому, что слова слишком незначительны, чтобы выражать ими чувства.

Лужанский мою руку перехватил и осторожно сжал запястье. Потом поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. И всё это в полнейшем молчании, в звенящей, будто бьющей по барабанным перепонкам тишине. Его прямой взгляд мне в глаза, моя ладонь, прижатая к его щеке.

— Спасибо, что не ушла, — с явным облегчением выдохнул он.

***

Как оказалось, сиделка Катерины была постоянным жильцом в доме Лужанского, здесь была её комната, вещи. Катя сбегала с завидной периодичностью, но беда была не в этом, а в стойком желании себе навредить. Её уже трижды спасали от верной смерти, оттого Даниил и боялся брать меня с собой на поиски. Держать женщину постоянно на снотворном было вредно, а ещё лечение требовало нахождения её в сознании. Сначала Катерину держали в белой комнате у Гарли, но потом решили, что родные стены помогут быстрее успокоить расшатанную нервную систему. И правда, в родном доме Катя стала спокойнее, но всё равно сбегала.

— Гарли говорит, что шанс есть, — тихо произнёс Даниил, — но Катя слишком долго была без помощи в чужом мире, и к травме от вспышки могла добавиться и обычная психологическая. Скорее всего, рассудок Кати пострадал намного серьёзнее, чем казалось. Нас навещает доктор из психиатрической лечебницы. Он тоже из Лиги.

Я кивнула, подлила Лужанскому ещё чаю. Про свою родню я не очень охотно хотела говорить, а вот рыжий явно желал выговориться. А я что? А я с чаем и готова служить «свободными ушами» хоть до рассвета.

— И давно такое случилось? — нейтральным тоном уточнила я.

— Два года назад… Катя была в отъезде. До болезни она читала лекции по географии. Много путешествовала. Во время вспышки пропала вся экспедиция. Их раскидало по разным мирам. Не сразу нашли всех. Кто-то умер, попав в пустыню. Кате повезло. Её нашли жители одного из миров. Потом о ней узнал хранитель.  Но время было упущено. Даже вживленный чип полностью не убирает последствия. Без вовремя принятого антидота выздоровление идет очень медленно.

— И она всё время себя ранит?

— Нет, — вздохнул рыжий, — это началось недавно. Гарли говорит, что это сознание пытается принять реальность, а подсознание пытается от неё убежать. Всё остальное — это психическая особенность отдельного индивидуума. Катя не знала о других мирах. Я ей не говорил. Я тогда недавно стал хранителем… Боялся.

После рассказов Даниила я поняла его страх ещё лучше. Одно дело — безумный родственник, и другое дело — тот, кто старается самоубиться по любому поводу.

— Ей часто снятся кошмары, — вздохнул рыжий, — она не понимает, где реальность… А седативное сейчас давать нельзя. Это часть лечения.

— Но шанс же есть? — снова взяла я за руку Даниила. — Да? Радунский сказал, что сейчас Кате лучше.

— Лучше, — устало кивнул Даниил, — но шанс на полное выздоровление мизерный. Если Катя сумеет сама о себе заботиться — это будет уже победа.

— Шанс — он в любой вселенной шанс, — решительно заявила я, — выхода нет, только когда крышку гроба заколотили. А Катя жива!  Не думаю, что такие рационалисты, как фархариане, тратили бы ресурсы и время на того, кому помочь нельзя. Даже ради коллеги.

Он и сам всё это понимал, сам же мне это говорил много раз. Сейчас с Даниила будто слетела броня, он выглядел не таким зажатым, а живым и реальным. Не походил больше на манекен с холодным взглядом.

— А ты ещё придумал, что виноват в её состоянии.

Я не психолог, но тут и без специального образования ясно было, что творилось в рыжей голове. У него же повышенный уровень ответственности и комплекс вины. Как с таким количеством тараканов в мозгу он ещё не залез в петлю? Я бы уже рехнулась, будь сама такой. По растерянному взгляду Даниила я поняла, что так он и считает. Достал!

— А если бы её поезд сбил, не приведи Господь? — резко произнесла я. — Или кирпич на голову рухнул? Даня, то, что ты хранитель, а она стала жертвой вспышки, ещё не делает тебя кругом виноватым.

Я даже с табуретки вскочила, чувствуя острое желание надавать кому-то тумаков. В ответ на мои слова Лужанский только улыбнулся и отпил из чашки глоток чая.

— Курс психотерапии я уже прошёл, — чуть хрипло сказал мужчина.

— Не помогло ни фига, — в ответ окрысилась я.

— Видимо, я тоже безнадёжен, — шепнул он и улыбнулся. Мягко, без иронии.

За окном было уже совершенно темно, только одинокими огоньками горели свечи в фонарях, да блестел каплями росы туман. На маленькой кухне было тепло и уютно. Стены были выкрашены белой краской прямо поверх старого кирпича, закопчённая печь в углу, простенький сервант с чашками и тарелками, отдельно стоящая мойка на ножках с трогательной полосатой шторкой, за которой прятались кастрюли и сковородки. Шторы с оборками на окнах. Это было не ретро, принятое сейчас в интерьерном дизайне, это был настоящий уют, которого не добиться фактурной штукатуркой и специальной покраской. Здесь всё было настоящим. Живым.

— Нужно помыть посуду, — решительно заявила я и поднялась с табуретки.

Эти оборки на шторах совершенно сломали мне психику. Хотелось печь пироги и готовить пудинги. А ещё очень не хотелось уходить из этой кухни, где так органично было всё, включая Даниила в его привычной рубашке и штанах на подтяжках. Подтяжки рыжего умиляли меня больше всего. А дома меня ждала тишина, пустота, холод и рычащий по ночам холодильник.

— Гости посуду не моют! — всполошился рыжий и попытался отнять у меня чашку.

И сам поднялся, заставив меня на шаг отступить. Чашку я стойко держала в руках вместе с блюдцем. Даниил всё же посуду у меня отобрал, на стол поставил. Без чашки стоять мне стало совершенно неуютно, и я попыталась собрать со стола ложки. Тоже отнял, вернул на место.

— Если я тебя поцелую, ты угомонишься?

Неожиданный вопрос. Я угомонилась. Точнее, опешила от такого обращения. Во-первых, ко мне обратились на «ты». Во-вторых… Ну как можно быть таким занудой?

— Тебе письменное разрешение нужно? — разозлилась я.

Кажется, я схватила его за подтяжки (за неимением пиджака). А потом внимание само собой рассеялось, так как Лужанский Даниил Аркадьевич целоваться умел. Ух, как он умел целоваться… И я тоже умела. В общем, два профессионала нашли друг друга. Первый раз в моей жизни мужчина был настолько страстным и при этом уважительным, без пошлых пожиманий всего, что попадётся под руку. Но голова всё равно кружилась, и сердце колотилось в груди как бешеное.

Я зарывалась пальцами в пышную шевелюру Лужанского и с трудом уже понимала, где мы находимся. Вроде бы всё ещё на кухне, только я уже сижу на подоконнике, чтобы рыжий не сгибался в три погибели во время поцелуя. Объятия становились всё теснее, одежда всё более неуютной, желания всё более явными. Только осознание того, что в доме мы не одни, останавливало меня от попытки раздеть напарника. Хотя… стены толстые, кухня под лестницей…

— Ну не здесь же, — чуть с иронией шепнул Даниил, когда я попыталась стянуть с него подтяжки.

Пошлая ты Света! Испорченная! А-та-та тебя нехорошую. А-та-та! И я в ответ на замечание укусила Лужанского за нижнюю губу. Слегка. А он в ответ чуть покраснел и глянул на меня совершенно пьяным взглядом. Таким мутным, жадным… Мне было уже всё равно «где», главное чтобы эти зелёные глаза смотрели на меня вот так, будто я единственная во всём белом свете!

Лужанский со свойственной ему решимостью куда-то меня понёс. Пнул попавшую под ноги табуретку. А я продолжала быть плохой девочкой, кусала Даниила за шею, за ключицу сквозь рубашку. Лужанский только выдыхал через зубы и шёл быстрее.

— Смерти моей хочешь, — послышался его шёпот в темноте коридора, — я же тебя уроню.

— Роняй, тут уже темно, — томно заявила я и укусила напарника за ухо.

— Пол холодный, — вздохнул Лужанский и пнул какую-то дверь здесь же, на первом этаже дома.

— Там, куда мы идём, пол тёплый? — я вошла во вкус и вовсю издевалась над Даней.

— Тут есть кровать, — заявил рыжий и уронил меня на что-то мягкое.