ГЛАВА 15

«Во французском языке нет фразы «я скучаю по тебе», ты говоришь «tu me manques», что переводится как «ты отсутствуешь у меня». Я люблю это «ты отсутствуешь у меня», ты как будто моя часть или орган, или кровь, текущая по моим венам. Я не могу функционировать без тебя.»

Эрика

Я твоя, конечно твоя, Джамаль.

Но сейчас эти слова служат мне довольно бесполезной таблеткой, не спасающей от ужаса и тревожных чувств, царапающих и изводящих изнутри, сжимающих грудную клетку бетонными плитами. Я чувствую себя оголенным проводком, раскаленным до максимального напряжения, в тот момент, когда с минуту скитаюсь возле двери в спальню Джамаля, словно загнанная в клетку львица, не в силах безоговорочно выполнить его приказ и уйти вот так… почему сегодня? Почему сейчас? Расставаться с ним больно, невыносимо. Страшно. Словно перевязана с ним, вплотную переплетена нашими чувствами, которые мы наконец не боимся отдавать друг другу.

Почему сейчас, когда все так искренне, по-настоящему, открыто. Когда приняла его со всеми условиями и недостатками, с проклятыми женами, стала третьей из них, наплевала на все, и будь что будет. любит меня он, всем сердцем чувствую это, поэтому и не жалею ни капли о своем решении, напрочь убившим пресловутую гордость.

Охваченная порывом неосознанного отчаяния, едва ли не с разбегу открываю дверь, которую только что закрыла, и тут же падаю в объятия своего мужа, что все это время стоял по ту сторону и будто чувствовал меня на расстоянии, знал, что я еще не ушла.

— Ты чего, моя Эйнин… — жадно вдыхая в легкие тяжелые ноты его мускусного геля для душа, я мгновенно дурею, порывисто утыкаюсь теплыми губами в изгиб шеи Джамаля, обхватываю широкие плечи крепко-крепко, сама ещё не осознаю до конца, почему так страшно его отпускать.

Что, если я вижу его в последний раз? — в сознание настойчиво врезается предательский вопрос.

Господи, нет. я не имею права так думать, но после того, как я уже несколько раз почти потеряла его навсегда, после того, как видела его раненым, истекающим кровью, я не могу избавиться от самого главного моего страха — потерять Джамаля, что так и норовит прорваться из губ водопадом глухих рыданий.

— Детка, ты же не прощаешься со мной? — с долей осуждения шепчет Асад, с надрывом прижимаясь губами к моему виску, и я таю, растворяюсь в нашей близости, той, что куда глубже близости, связывающей нас долгими ночами и в порывах страсти. Вдыхаю его, дышу им и не могу надышаться своим мужчиной. И отпустить не могу, но должна это сделать. Банальная интуиция подсказывает мне, что ничего сейчас не поможет изменить неведанный мне план Джамаля, что даже я не в силах остановить его.

А я сбежать бы хотела с ним, просто сбежать. но остается верить в своего мужа, верить в то, что Джамаль справится с этими ублюдками, и тогда мы без оглядки и страха сможем наконец создать что-то бесценное и вечное, пусть даже на руинах этой страны, какой она была до сегодняшнего дня, который решит многое в судьбе ее жителей, в нашей судьбе.

— Все будет хорошо, малышка. Тебе правда нужно уйти сейчас. Почему ты не ушла, глупая? — обхватывает лицо, выдыхает в мои губы, хаотично осыпая их и горячие щеки отрывистыми трепетными поцелуями. Я столько нежности за двадцать пять лет в свою сторону не ощущала и не догадывалась, что он умеет быть настолько открытым, что не боится показаться мне уязвимым, всецело позволяя ощутить, что я — его единственное слабое место.

— Потому что, — прикладывая силы, упираю кулачки в грудь Джамаля и слегка отталкиваю. Подбегаю к тумбочке, с которой беру те самые четки, что сделала в девять лет и отдала ему. Вновь возвращаюсь к Джамалю, не сводящему с меня взгляда темно-синих глаз, в которых искрятся неподдельные, живые эмоции и что-то еще… глубоко спрятанное, отрицаемое им самим… страх? Боль? Воспоминания о том самом дне? Он все расскажет мне позже, когда вернется. а вернется он обязательно, если я сделаю то, что задумала. Я поочередно целую каждую бусинку на четках, мысленно заговаривая каждую частичку нашей совместной реликвии на удачу и защиту. Кому-то мой ритуал показался бы наивной глупостью, но я чувствую острую необходимость в том, чтобы провести его. Наконец, я надеваю на запястье Джамаля свой детский подарок и уверенным тоном произношу:

— Теперь все точно будет хорошо. Так мне будет легче, — встаю на цыпочки, ласково обводя контур его выразительных губ и квадратную линию челюсти. — Я буду ждать тебя, мой Асад, — одергиваю руку, и он тут же ловит ее, сжимает мое запястье, потом ладонь, до боли, пока наши взгляды ведут немой, но искренний и теплый диалог, полный горячих признаний.

— Мне нужно идти, Эйнин, — срывающимся голосом оповещает Джейдан, и я спешу покинуть комнату, не оборачиваясь, не хлопая дверью. Я фактически бегу в свою спальню, стараясь наполнить свой разум только позитивными мыслями. И не думать о том, что Джамаль сейчас является главной мишенью и для Искандера, и для Видада, и для АРС с ЦРУ.

Я не заметила, как уснула в своей спальне, свернувшись в беззащитную позу эмбриона. Проснулась ровно в три часа дня. Какое-то роковое совпадение, или сердце внутри екнуло в знак того, что важное для Джамаля собрание началось. Я пытаюсь не придавать значение символам и знакам, как и кошмару, который пришлось увидеть в дневном сне. Сходя с ума от полной изоляции в своей спальне и запутанных мыслей, я в конце концов решаюсь спуститься в столовую в надежде на то, что не застану там Аиду и Лейлу, которые обычно обедают гораздо раньше. Вопреки своим ожиданиям, именно их замечаю за переполненным изысканными блюдами, оставшимися после свадебной «вечеринки», столом. Мне хочется уйти, когда я вижу девушек, но в душе я понимаю, что так больше продолжаться просто не может: я должна придерживаться нейтралитета, находиться в абсолютно спокойном состоянии, когда они рядом.

В конце концов, сейчас даже их насупленные осанки и перекошенные от ревности выражения лиц кажутся незначительным и неважным «фоном» для того, что действительно меня волнует — жизнь моего мужа.

— Привет, — просто здороваюсь, поведя плечом, и, опускаясь на стул, с энтузиазмом берусь за овощной салат с хумусом, делая вид, что увлечена едой и только ей.

— Здравствуй, Медина, — Лейла отвечает мне только через пару минут после того, как обменивается с Аидой красноречивыми взглядами, которыми они научились обсуждать меня, не произнося вслух ни слова. — Как твои дела? — прокашлявшись, задает вопрос девушка, и я поднимаю уверенный взгляд на первую жену Джамаля, заглядывая в черные глаза, по которым трудно прочитать ее истинные эмоции. Она определённо недолюбливает меня, но разрывать глотку сопернице за Джамаля не станет — оно и неудивительно, раз она допустила второй брак.

— Может, еще спросишь, как прошла ее брачная ночь с нашим хабиби, а? — разъяренно шипит Аида, швыряя на стол вилку с наколотым на нее кусочком курицы. От ее высокого крика дребезжат бокалы на столе и бутылка с откупоренным безалкогольным испанским вином, которое девушки ещё не успели пригубить. — Даже глухой бы услышал ее безумные крики! Да, Джамаль! Еще, Джамаль! — театрально изображает мои стоны Аида, заставляя меня ощутить, как к щекам и груди приливает кровь — но не от стыда и излишней скромности, а от разрывающего нутро гнева. Будь моя воля, я бы сама с удовольствием насадила эту рыжую «курицу» на вилку… сжимаю кулаки до побелевших костяшек, пытаясь взять излишние эмоции под контроль.

— Я думаю, их мог услышать только тот, кто стоял за закрытой дверью спальни и подслушивал. Или лежал, верно? Например, коврик для ног, — выпаливаю я, кидая на дьяволицу уничтожающий взгляд. Ух, не выдержала. Опустилась и я до оскорблений. Этого делать не стоит, но все мы люди, а не железные роботы, которые способны безоговорочно совладать со своими эмоциями. Аида гордо приподнимает подбородок, демонстративно скрещивая руки на вздымающейся из слишком открытого декольте груди.

— Девочки, нам лучше не разговаривать или придерживаться нейтралитета, — почти сразу предлагаю я, вспоминая о том, что наказал мне Джамаль. К тому же у меня сейчас действительно есть проблемы важнее, чем разборки с его женами — мои мысли заняты мужем и тем, что сейчас решается на собрании, судьбой Резы и Эмилии. Дурное предчувствие не дает мне дышать, лишает способности отвечать Лейле и Аиде с холодной отстранённостью и вежливостью.

— Медина, я поддерживаю твое предложение, — нарушает искрящуюся ненавистью и напряжением тишину Лейла. — В конце концов, я уважаю Джамаля и принимаю его выбор. Но ты должна понять, что рано или поздно он будет навещать нас и жить с нами. С каждой из нас. Таковы законы этой страны — каждой жене должно уделяться одинаковое количество времени и внимания. Давайте договоримся жить дружно, девочки. И не вставлять друг другу палки в колеса. Как ты на это смотришь, Ида? — раздвигая губы в неуверенной улыбке, Леа переводит взгляд с меня на «подружку», пока та задумчиво разливает вино по пустым бокалам, хотя обычно этим занимается прислуга. Длинные расклешённые рукава ее платья слегка касаются краев стекла, что вызывает во мне приступ тошноты и отвращения — мне не очень-то хочется пить что-либо из рук этой дряни. Даже если это вино Джамаль выбирал лично.

— Спасибо, Аида, — Лейла протягивает один из бокалов мне, а я не отрываю внимательного взгляда от Иды, что сразу принимает мой невербальный вызов и с импульсивным рвением опустошает бокал почти залпом со словами: — Что ж, давайте все выпьем за счастье молодых! — честно говоря, не прикоснись она губами к бокалу, я бы не стала пить это вино, да и сейчас нет желания пить псевдо-алкогольный напиток, разрешенный в этой стране. Я принимаю бокал из рук Лейлы, ощущая, как подрагивают приподнятые уголки неестественно натянутой улыбки. Какой-то отвратительный маскарад лицемерия, змеиный круг, в котором я не хочу участвовать. Но как же трудно сдерживать свою стервозную натуру, когда сама находишься в логове, кишащим ядовитыми кобрами.

— Довольна, Лейла? Теперь твоя очередь поздравлять Медину. Или, может, дадим сначала слово невесте? — чуть более спокойным и цивилизованным тоном язвит Ида, по-прежнему пренебрежительно скривив пухлые губы, отчего они мгновенно становятся тонкими.

— Аида, милая, успокойся, пожалуйста. Ты бы себя со стороны видела. Я тебя вообще не узнаю в последнее время, — Леа с искренней заботой дотрагивается до плеча рыжей змеюки, вызывая во мне смутные чувства. Даже жалко ее — слишком девочка мягкотелая, совершенно не замечала все эти годы, как «скромная» Аида незаметными шагами смещала свою «подругу» на второй план в их семейной иерархии. Впрочем, мне плевать. Смотаться бы из этой ядовитой дыры, а точнее столовой, поскорее. И салат с собой прихватить — вкусный.

— Я не могу успокоиться, Леа! Не мо-гу! — ударяет кулаком девушка, сметая на пол одну из тарелок, окончательно выходя из себя. Нас с Лейлой одновременно передергивает от мерзкого звука, расставившего акценты в яростных стенаниях Аиды.

— Что за Шайтан в тебя вселился… — глаза Лейлы округляются от ужаса, когда она убирает остальные тарелки от Аиды, стараясь уберечь марокканскую глину, из которой они сделаны.

Да он всегда в ней сидел, наивная, — хочется сказать мне, но я продолжаю благосклонно наблюдать за истерикой одной из женушек Джейдана.

— Ты совсем ослепла, Лейла. Не видишь, куда нас она приведет, если позволим ей. делать все, что захочется! Мы на улице с тобой останемся, понимаешь? Униженные и брошенные разведенки. неужели ты не хочешь бороться за нашего Джамаль-джана?

— Его выбор уже сделан. Я сама видела, как он смотрел на нее вчера перед муллой и свидетелями. — тихо, недооценивая мой слух, шепчет Лейла, стараясь угомонить Аиду, у которой уже не только рот дрожит, но и веки дергаются, тяжелеющие под густыми слоями черной туши.

— Не могу поверить в то, что все это происходит с нами… — тяжело дыша, картинно выдыхает Аида, пока я не решаюсь прекратить этот концерт и балаган, от которого уже голова начинает на две части раскалываться, а кровь в висках стучать и пульсировать безостановочным набатом.

— Придется поверить, Аида. И я, пожалуй, пойду, раз в моей компании вы начинаете бить тарелки и метать вилки во все стороны, — встаю из-за стола, но вездесущая Аида мгновенно копирует мое действие, горячо выпаливая прямо в лицо:

— Что ты такого делаешь с ним, кхара? Что не делаем мы, а? — миловидные черты лица девушки искажает гримаса боли и ярости, ревности и внутренней агонии, в которой она сжигает сама себя. Я же пытаюсь держать сдержанную «маску королевы», но хватает меня ровно до тех пор, пока она не начинает давить на болевые точки. — Что ты с ним делаешь, а? В рот берешь? — выплевывает Аида, взмахивая копной рыжей волос. Лейла невольно вздыхает, когда слышит от рыжей такие «грязные», по их меркам, выражения. — Так я тоже брала, шармута, даже не сомневайся. И Джамаль просил ещё и ещё. После нашей свадьбы, Лейла подтвердит — он не мог насытиться мной, и я думала, это будет длиться вечно. я никогда так не ошибалась. Я была той единственной, что удовлетворяет все его желания! И не смотри так, на меня, Лейла. Мы обе знаем, что в постели ты недотрога и скромница! Ты сама со мной этим делилась, — вставляет в свой монолог Аида, ловя на себе обидчивый взгляд Леа. — Что, правда глаза колет, шармута? Скажи мне, каково это — третьей быть? Третьей. после меня ты с ним трахалась, слышишь? А мы, поверь, это делали часто до той проклятой поездки в Нью-Йорк. Однажды я неделю из его спальни не выходила… думаешь, он тебе говорит что-то особенное? Самая горячая, самая страстная женщина… все я это слышала первая. Что только я могу его голод утолить, шептал мне. Каково тебе, Медина? Каково знать, что я тоже его когда-то так с ума свела, что в жены меня взял даже? И тебя теперь. подобрал, как и меня. История повторяется. Кто следующий?! — горько усмехается девушка, и все в ее позе «кричит» от боли вместе с ней. Но я не хочу ее понимать, она вызывает во мне лишь жалость и отвращение, желание сбежать отсюда и навсегда забыть все, что я только что услышала.

Я спокойно выношу ее словесные удары, стараясь прогнать из мысленного зазеркалья образы их горячих ночей.

«Я не помню других лиц и имен, все затмило твоё…»

— Что-о-о? Тебе он правда говорил такое? — немного оторопев, удивленным и оскорбленным тоном задает вопрос Лейла, мгновенно вставая из-за стола, не желая больше оставаться в стороне конфликта.

— Да, Лейла, да! Я не такая скромница, как ты думала. Наш муж настоящий зверь, и я ублажала все его запросы. Моральные, сексуальные, эстетические. Голая ему позировала, рисовал он меня, как и шармуту эту, я просто тебе не рассказывала, чтобы обидно не было! Даже самые запретные желания его воплощала, настолько голоден он был со мной. Неужели ты не замечала, что меня к себе он приглашал втрое чаще? Я была его фавориткой, Лейла, поэтому я намерена бороться за своего хабиби! Это тебе терять нечего. а мне. а я все могу потерять! Его могу потерять. — дрогнувшим голосом заканчивает Аида.

Он никогда не был твоим, Аида. Ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, — как мантру, повторяю про себя я.

— Как ты можешь гордиться этим всем, как можешь говорить такие похабные вещи, Ида? Как можешь унижать меня? Я думала, мы подруги…

— Я могу гордиться тем, что ношу ребенка Джамаля под сердцем! — вдруг гордо заявляет Аида, накрывая ладонью свой живот. Ее фраза подобна последнему добивающему ядерному взрыву, что сметает на своем пути все живое, мое живое. переполненное любовью и нежностью к Джамалю, сердце. Оно останавливается, замирает, умирает, как и дыхание. У меня внутри все падает, словно весь дух выбивает, распадается на огненные молекулы, в пепел. — Двенадцать недель нашей малышке. Только сказать ему не успела пока. утром хотела, но он был занят со своей шармутой. Моего Джамаля, как подменили, — оскорбленно качает головой Аида, пока я смотрю на ее живот, ощущая, как пол медленно и мучительно уходит из-под моих ног. Ощущение неизбежности и безысходности накрывает с головой ледяной лавиной, проворачивающей меня в своем жестоком вихре, из которого я не могу. и не хочу выбираться. Я не была готова к такому удару. Не сейчас. Нет, никогда…

Этой суке удалось довести меня до истерики, хотя я прекрасно понимаю, что Аида здесь ни при чем. Как и то, что ее словам нельзя верить на сто процентов. Но здравый смысл упорно твердит мне, что факт ее беременности может оказаться правдой. Джамаль сказал мне, что ни разу не прикасался к ним за последние полгода, но там, где для него «один случайный эпизод», там для меня — катастрофа.

— Нет. — едва слышно выдыхаю я, пытаясь удержать на коротком поводке все эмоции и не показывать, насколько сильно сломил меня «козырь», спрятанный в животе у Аиды.

— Да, Медина. Да! Да, Лейла. И я советую вам не доводить беременную до нервного срыва. Мне нельзя волноваться. Джамалю это не понравится. В конце концов, это его ребенок… первый ребенок.

— Ты лжешь! — вспыхиваю я, поведясь на провокацию Аиды, закусывая изнутри щеку, чуть ли не воя от пронзающей сердце ледяным колом боли. — Он не притрагивался к вам последние шесть месяцев.

— Ты сама-то веришь в это? — надменно тоненьким голоском поддевает меня Аида.

— Он не притрагивался ко мне, это правда, — немного снимает груз с моей души Лейла.

— Потому что у нас все было иначе, Леа. Он был очень уставшим в один из дней. Напряженным, нервным. Я просто выполнила свой супружеский долг — помогла любимому мужу расслабиться. Та ночь и стала началом для жизни внутри меня, — бросаю цепкий взгляд на лицо Аиды, пытаясь что-либо прочитать по его выражению. Перед взором все плывет, это просто бессмысленно. Если доверять моим знаниям по физиогномике, она говорит правду, с одной оговоркой — возможно, она просто хорошая актриса, которая пойдет на все, чтобы отыграть свою роль до конца.

— Я хочу уйти. — просто выдыхаю я, мечтая закрыться в своей спальне и опуститься на дно горячей ванной. Желательно с головой уйти под воду.

— Никуда ты не пойдешь, мразь, — Аида хватает меня за локоны, когда я дергаюсь в сторону от стола и резко тянет на себя, вызывая у корней волос ощутимый разряд боли.

— Не заставляй меня на беременную руку поднимать, — оскалившись, отстаиваю свои границы я, мечтая отточить на ней все техники боевых искусств, которые довелось изучать в лагерях ЦРУ.

— Я тебе, кхара, сама все глаза выцарапаю, если не поклянешься, что свалишь обратно в свою Америку, — все тело пробивает ознобом от клокочущей в каждой клетке ярости. Кулаки горят, сердце пылает, мне мерзко даже смотреть в ее сторону, а я вынуждена терпеть такое унижение, потому что, черт возьми, я понимаю, что не смогу поднять руку, на беременную женщину, даже если она последняя тварь. Только в крайнем случае, в целях самозащиты.

И зря я надеялась на то, что этот случай не настанет. Потому что в следующее мгновение Аида берет со стола нож и стремительно подносит его к моим глазам, заставляя мое сердце перейти на нечеткий и рваный бег, сдавливающий в груди нервные сплетения.

— Аида, — взволнованно выдыхает Лейла с легким укором, пока я опускаю ресницы, стараясь не смотреть на острие ножа, застывшее в двух сантиметрах от моих век.

— Посмотрим, будет ли он теперь рисовать твои глазки… — Притворно нежным голоском воркует Аида, пока я отчаянно придумываю выход из создавшейся ситуации, и, не найдя ничего лучше, как плеснуть вина ей в лицо, проворачиваю этот отвлекающий маневр. Девушка вскрикивает и тут же отпускает мои волосы. Наконечник ножа проскальзывает по моей брови, в тот момент, когда я уворачиваясь, хватаю холодное орудие убийства и откидываю его в сторону, загоняя его в деревянный шкаф с восточной посудой. Черт возьми, у меня был огромный соблазн использовать его против нее. скажем так, «подровнять кончики в один срез» этой мерзкой гадюке.

— Ах ты тварь! — верещит Аида, когда я все-таки решаюсь применить силу и скручиваю ее запястья за спиной, используя силовой прием, которому обучил меня мой отец.

— Помогите! — громко и истошно кашляя, вдруг кричит Лейла, обращая на себя мое внимание. Аида времени даром не теряет и, применяя всю свою накопленную в гневе и ярости силу, толкает меня в сторону шкафа с посудой, и я чувствую, как падаю, скользящим движением ладони касаясь спинки ближайшего стула. Разум мгновенно накрывает поволокой тумана. Я не помню, как упала на пол, но чувствую отчетливый запах крови, который ни с чем не перепутаешь. Пытаюсь сфокусировать взгляд на материальных предметах, но реальность стремительно погружается в эффект «боке». Я замечаю, что недалеко от меня на полу лежит Лейла. Неестественно изогнувшееся тело девушки бьют жуткие судороги, заставляя ее истошно стонать и кричать, задыхаясь от боли. Черт, черт, черт… как бы хреново мне ни было, я сейчас должна собраться и помочь Лейле. Как и почему она упала? Кажется, я слышала звон от разбившегося о пол стекла. Это вино, осеняет меня. Рыжая обезумевшая сука хотела отравить нас. Перед тем, как приподняться на локтях и доползти до девушки, я замечаю, как исчезает в коридоре Аида — да так быстро, что ее волосы пролетают в проходе всполохом адского пламени.

Обхватываю лицо Лейлы дрожащими руками, стараясь оценить масштаб бедствия и понять, какие действия предпринять, чтобы сохранить девушке жизнь.

— Зара! — что есть мочи кричу я, нажимая на столе кнопку для вызова прислуги. Времени ждать скорую нет

— судя по признакам, в организм Лейлы проникает яд, и ее счастье, что он не введен внутривенно и не действует мгновенно, иначе девушка была бы уже мертва. Меня охватывает леденящий душу ужас, и только специальная подготовка помогает мне собраться и начать действовать. Мне придется заняться не самым приятным занятием, но я уверенно хватаю со стола ложку, собираю все свои внутренние силы и ресурсы и усаживаю Лейлу в специальную позу, в которой будет легко спровоцировать ее желудок на характерные спазмы, которые помогут избежать всасывания яда в кровь.

В миг, когда Лейлу выворачивает наизнанку фактически в моих руках, в дверном проходе появляется Зара:

— Что случ… о Аллах, что здесь происходит?! — восклицает она, положа руку на сердце и мгновенно покрываясь испариной от одного взгляда на развернувшееся перед ней поле боя. Черт возьми, у меня у самой уже платье насквозь мокрое, я дышать не могу от страха за жизнь человека, пусть и безразличного мне, как личность. Я все равно не могу ее оставить, не могу ничего не предпринять. к тому же я прекрасно понимаю, кого на самом деле пыталась отравить Аида, а Леа по ее глупости попала под раздачу. смертельного яда. На месте Лейлы сейчас могла бы быть я, и что-то мне подсказывает, что девушка бы так же не смогла оставить меня подыхать на полу, как бы сильно ни ревновала и ни жаждала нашего с Джамалем развода.

— В больницу. Срочно нужно в больницу, — до зубного скрежета сжимаю в руках побледневшую Лейлу, пытаясь удерживать в правильном положении: девушку по-прежнему бьет мелкая дрожь, не предвещающая сохранению ее жизни утешительный прогноз. Сотрясающаяся от шока Зара действует довольно оперативно и вызывает водителя, помогающего мне дотащить Лейлу и саму себя до машины, и уже через три минуты мы все сидим в скоростном автомобиле и несемся в ближайшую клинику, которая, к великому счастью, находится в пяти минутах езды по ближайшей трассе.

Голова Лейлы лежит на моих коленях, я с ужасом наблюдаю за тем, как ручьи пота стекают по ее напряженному лбу, на котором залегли сейчас неглубокие морщинки, отображающие агонизирующую боль, что испытывает девушка.

Помогла бы она мне, будь я на ее месте?

Это неважно, черт возьми, неважно… все становится уже неважным, когда Лейлу принимает отряд уже встречающих нас врачей и увозит на носилках в реанимацию. Водитель и Зара следуют за ней. Я прижимаю ладонь к пылающему от боли лбу и брови, ощущая, как из раны сочится кровь, и, кажется, пытаюсь кого-то позвать на помощь. хотя ощущение у меня такое, словно я стою посреди толпы, и никто меня, черт возьми, не слышит.

Сквозь призму овладевшей мной невменяемости я слышу встревоженный шепоток, пулей пролетающий по коридору больницы. Все ещё сидя на стуле, балансируя на грани обморока, я обращаю свое внимание на огромную плазму, расположенную под потолком многолюдного коридора, и прислушиваюсь к закадровому голосу, сопровождающему ужасающие кадры взрывов, от которых кровь мгновенно стынет в жилах, легкие пустеют и горят, обжигая ребра так, словно внутренние демоны залили их керосином, а потом подожгли, заливаясь злорадным смехом.

— Экстренный выпуск новостей. Только что стало известно, что в восточной части столицы Анмара произошел теракт — в 12:05 по местному времени был взорван кортеж премьер-министра Дамира аль-Видада. Два мощных взрыва прогремели одновременно, когда правительственные автомобили пересекали мост через реку Мирьян, направляясь к зданию Правительства, где через несколько часов состоится закрытое совещание кабинета министров во главе с премьер-министром и королем Махмудом аль-Мактумом.

По предварительной версии террористы заминировали часть дорожного полотна, неустановленные взрывные устройства были приведены в действие в тот момент, когда кортеж главы Правительства оказался на данном участке моста. Два двигающихся в центре кортежа автомобиля были уничтожены полностью, два замыкающих в ходе взрыва вылетели через ограждение и рухнули в реку.

Точное число жертв в настоящий момент неизвестно и варьируется от пяти человек, которые погибли на месте. Жертв могло быть больше, если бы движение по мосту не было перекрыто на время проезда кортежа, что не помогло избежать трагедии для находящихся в автомобилях водителей и сотрудников специализированной охраны.

Уже точно известно, что в результате взрыва сам руководитель кабмина не пострадал и в настоящий момент находится в здании Правительства, куда прибыл на личном вертолете. Неофициальные источники сообщают, что кортеж премьер-министра должен был доставить к зданию Правительства одного из участников закрытого совещания, который и являлся целью спланированной террористической атаки. Личности погибших и пострадавших выясняются.

Сейчас на месте происшествия работают сотрудники правоохранительных органов, бригады скорой помощи и водолазы.

Ответственность за террористическую атаку оппозиция страны отрицает. Напомним, что с момента территориального отделения провинции Кемар от столкновения правительственных войск и сил оппозиции в стране погибли более десяти тысяч человек.

Вероятная причина нападения на кортеж Главы Правительства, возможно, станет известна после завершения закрытого совещания, повестка которого в настоящий момент не разглашается.

Мы будем внимательно следить за развитием ситуации и сообщать все срочные данные в экстренных выпусках новостей.

Мое тело цепенеет, теряет способность двигаться на целую вечность, несмотря на то, что перед внутренним взором за секунду пролетает наша жизнь. Наше утро, когда я ещё имела возможность обнять Джамаля, посмотреть в его глаза, еще раз и ещё раз… прижаться губами к сильной груди, к шее, покрытой шрамами, олицетворяющими то, что мой мужчина «родился в рубашке», и в любой, даже самой безысходной ситуации, он наделен даром выходить сухим из воды. Меня трясет мелкая дрожь, в груди тяжелеет, пока я отчаянно кусаю губы и захлебываюсь слезами, затыкая горловой вой, кусая собственный кулак, на который стекают капли крови из раны под бровью. Сейчас это кажется таким пустяком, такой незначительной болью, совершенно не сравнимой с тем, что испытывает мое кровоточащее сердце.

Он не может умереть… не так и не сейчас. Взрыв не способен сломить моего Джамаля, он уже выживал в эпицентре теракта… я отказываюсь, не хочу в это верить. Нет, нет, нет.

— Ты жив, ты жив, ты жив, — словно безумная, хаотично шепчу я, едва шевеля окоченевшими губами, обожжёнными потоком соленых слез. Я не могу смотреть на экран, где жуткие кадры взрывающегося моста повторяют ежесекундно, словно спешат напомнить о том, что все, что я только что обрела, — в одночасье разрушено.

«Если суждено, я выживу и найду тебя.» — где-то вдалеке, на подкорке сознания, вспоминается голос тринадцатилетнего Юноши, наше первое прикосновение друг к другу и мое тихое: «Я сама их сделала…».

Четки. На нем были мои четки. Он не мог умереть, просто не мог. ощущаю, как надрываются внутри душевные струны, и падаю, опускаюсь коленями на пол, не чувствуя физической боли. Кажется, врачи только сейчас замечают неадекватного вида девушку, развалившуюся у боковых стульев, завывающую и всхлипывающую от разрывающей в клочья истерики.

— На помощь! Кто-нибудь! Позовите врача! — слышу женский незнакомый мне голос первой неравнодушной.

— Уже позвал. Я сам ее отнесу, — отрезает мужчина, и в следующий момент я чувствую, как мое лицо обхватывают сильные руки, а в ноздри ударяет знакомый аромат, который я узнаю из тысячи. Пытаюсь сфокусировать зрение на лице человека, подхватывающего меня на руки, но ничего не выходит, потому что мое сознание просто отключается перед тем, как я слышу мягкое, трепетное и заботливое:

— Все будет хорошо, дочка. Я с тобой, — шепчет мне Мэттью Доусон, который каким-то чудом очутился здесь, в Анмаре. А может быть, это моя предсмертная галлюцинация… потому что я не знаю, как жить без Джамаля, если его имя пополнит списки сегодняшних жертв.

***

Мне снится, что я бегу по узкому задымленному лазу. Пламя все ближе и ближе, мне кажется, что его языки цепляют кончики волос и обжигают спину, раскаленная огнем земля оставляет беспощадные ожоги на чувствительных ступнях. Удивительно, но я прекрасно осознаю, что этот кошмар — всего лишь сон, и не могу проснуться, пока в висках пульсируют настойчивые мысли о том, что я должна найти Джамаля в этих подземных лабиринтах, объятых ядовитыми парами дыма и гари.

— Джамаль! Джамаль! — отчаянно кричу, задыхаясь от слез и крупиц смертоносного смога, за один вдох проникающего в легкие. — Джамаль, вернись ко мне! — мир вокруг меня начинает вращаться с бешеной скоростью, колени подгибаются от усталости и бессилия. Медленно теряя сознание, я падаю на опаляющую живот землю, и в момент, когда телом овладевает агонизирующая боль, наконец просыпаюсь в реальности.

Когда открываю глаза, первым делом замечаю, насколько в новом для меня пространстве высокий потолок. Как минимум десять метров разделяют меня с хрустальной люстрой в виде распустившегося лотоса, источающей мягкий свет, успокаивающий мою расшатанную за последнее время, и особенно за этот тяжелый день, психику.

Я не знаю, где нахожусь, но обстановка и интерьер просторного и светлого зала даруют ощущение безмятежности и спокойствия. Песочные и шоколадные оттенки стен и потолка вперемешку с нежно-розовыми акцентами в виде журнального столика и разбросанных на светло-сером диване розовых подушек навевают мысли о заходящем солнце в пустыне… воспоминания о закатах, которые в детстве наблюдала с семьей и однажды с Джамалем.

Я не могу снова потерять свою семью.

Он — моя семья, он — мой дом… ни Запад, ни Восток. Ни Америка, ни Анмар. Мой дом — Джамаль, и я не хочу верить, что мактуб отнимет его у меня теперь, когда я наконец вернулась и обрела свое «истинное я».

Вдыхаю полной грудью, ощущая ароматы дорогой кожи, и кутаюсь в мягкий плед. кто-то заботливо укрыл меня теплым одеялом, намеренно подоткнув под колени часть ткани, чтобы я не простыла под освежающим кондиционером. Папа всегда так делал. Я начинаю вспоминать, как расплывались перед взором напряженные черты лица Мэтью Доусона и вздрагиваю, когда слышу тяжелые шаги, что становятся громче с каждой секундой.

Голова продолжает раскалываться, словно невидимая энергия непрерывно постукивает мне в макушку. Мыслительный процесс дается с трудом, а во рту сухо, как в полуденном Махрусе. Кончиками пальцев я дотрагиваюсь до своей брови, нащупывая на месте ранки, оставленной обезумевшей от ревности Аидой, мягкий пластырь, плотно приклеенный к коже.

События минувшего дня накрывают меня одним залпом, снежной лавиной, от которой мгновенно бросает в дрожь. Едва ли не взвыв от нахлынувшего на меня ужаса и отчаяния, я привстаю на диване, пытаясь скинуть с себя массивный плед, но вовремя подоспевший Мэтью успокаивает меня, опускаясь рядом, и мягко обхватывая плечи:

— Рика, милая, прошу тебя. Никаких резких движений, — настойчивым шепотом просит отец, обнимая меня, поглаживая по спине, пытаясь успокоить неконтролируемый мной нервный озноб. — Врачи строго прописали тебе постельный режим, Рика, — когда внутренняя паника немного отступает, я поднимаю на него взгляд, долго всматриваясь в родные черты лица.

У Мэтью стало еще больше седых волос, но глаза, несмотря на проблески усталости и глубокой печали, источают мощный внутренний свет и заботу по отношению ко мне, его «папиной дочке», которая как никогда сейчас нуждается в опоре и поддержке. Мы одновременно раскрываем руки, чтобы заключить друг друга в удушливые объятия, и я чувствую, как по венам с дикой скоростью разливается приятное тепло, какое всегда ощущается при тактильном контакте с родным человеком. Однако чувства полной безопасности, как в плотных оковах рук Джамаля, нет.

Что с ним… и где сейчас он?

Сердце предательски сжимается от боли, воспламеняясь в груди за секунду, до краев залитое агонией собственных страхов.

— Папа, что ты тут делаешь? Где мы? — быстро и жадно тараторю я, с надеждой встряхивая отца за плечи.

— Ты дома, Эрика, — тяжело выдыхает отец, между его бровей залегает глубокая морщинка, выражающая его сомнения на этот счет. — Или Медина? — его губы трогает легкая улыбка. — Медина Каттан, — поправляет себя он, опуская взгляд на мое обручальное кольцо. — Жаль, что меня не было на твоей свадьбе, милая.

На пару мгновений я торопею, не в силах вымолвить и слова.

— Ты так спокойно говоришь об этом? Откуда ты все знаешь обо мне и Джамале? Где мы, что значит «я дома»? — заваливаю вопросами с новой силой, стараясь «вытряхнуть» из него все ответы, так и не отпуская отцовские плечи.

— Ты на вилле, которую построил для тебя Джамаль, — спокойным тоном поясняет Мэтью, и только сейчас я понимаю, что в том самом «доме» я видела лишь мастерскую Джамаля, где состоялась наша неравная борьба, в день, когда муж украл меня из-под носа Искандера Аль-Мактума.

— Но как ты оказался здесь… что все это значит… — лепечу я, не в силах собраться с мыслями и распутать плотные «узелки» на цепочке последних событий.

— Тебе нужно поесть, прежде чем мы поговорим.

— Нет! Не уходи от ответа, папа! Расскажи мне все прямо сейчас!

«И еще. У тебя действительно есть опекун. Когда я говорил, что он должен был сопроводить тебя в Анмар, я был уверен, что так и будет. Этот человек не фиктивное имя на бумажке. Ты моя жена на абсолютно законных основаниях. Я не подделал ни одного документа, Эрика. Ты моя, помни об этом. А теперь иди.» — глядя отцу в глаза, вдруг вспоминаю едва ли не последние слова, сказанные мне Джейданом.

— Ты знаешь, кто такой Амин Башар, Рика? — спрашивает Мэтт, вскинув брови, пока я пытаюсь сосредоточиться и найти ответ в лабиринтах памяти.

«Если возникнет нестандартная ситуация, то ты можешь доверять только одному человеку, находясь в Анмаре. Его имя Амин Башар.»

— Не совсем, — растерянно пожимаю плечами, все ещё ожидая потока четких ответов.

— Амин Башар — генерал АРС, и с недавнего времени я работаю и на него тоже. Перед тобой двойной агент и отчасти… предатель, — нервно произносит Мэтью, рассеянным жестом проводя большим и указательным пальцем по двухдневной щетине.

— Что значит — тоже? — инстинктивно прижимаю ладонь ко рту, ощущая, как солнечное сплетение скручивает в тугой узел нехорошего предчувствия. — Папа, ты не можешь быть агентом другой страны! Агентом Анмара?!

— Могу, когда моей семье угрожает опасность. Милая, прежде чем мы с тобой продолжим разговор, я должен показать тебе кое-что, — Мэтт крепко сжимает мою вторую ладонь, вместе с мягким пледом, пушистую ткань которого я постоянно тереблю, не находя себе места.

— Говоришь таким тоном. — мне становится настолько жутко и не по себе, что я не могу закончить фразу, не в силах озвучить самые страшные и разрушительные из своих мыслей. — Где Джамаль, папа? Ты знаешь? — снова заваливаю вопросами я.

— Джамаль пропал без вести, Эрика, — тихо и неуверенно бросает отец, с сочувствием глядя мне в глаза. черт возьми, не смотри так, папа. Мой муж жив, иначе и быть не может. Да? Да? Господи, пожалуйста.

Не смотри на меня с такой жалостью, папа.

— Тебе придется осилить ещё один выпуск новостей, Рика, — взяв пульт от плазмы с журнального столика, Мэтт включает телевизор и быстро находит канал, круглосуточно показывающий новости и политические передачи. Обняв руками согнутые колени, я уставилась в экран, вновь транслирующий и повторяющий те ужасные кадры, что довели меня до обморока и нервного срыва в больнице, но на этот некоторые из них изменились, в репортаж добавились новые видео, а закадровый текст оброс шокирующими подробностями: — Ошеломляющие новости приходят каждую минуту из здания Правительства, где сейчас проходит масштабная пресс-конференция, собранная по окончанию закрытого совещания кабинета министров во главе с лидером страны — королем Махмудом аль-Мактумом.

К многочисленным журналистам обратился сам верховный Правитель, озвучив сенсационные итоги совещания.

Король начал с шокирующей вести, которая перевернет политическую систему в стране. Глава правительства Дамир аль-Видад и кабинет министров в полном составе были принудительно отправлены в отставку и арестованы прямо в зале, где проводилось совещание. Причина — утеря доверия, политический сговор, а также участие в незаконной деятельности, действующих на территории Ближнего востока преступных группировок. Каких именно, Верховный правитель не уточнил. Король также сообщил, что аресты будут продолжаться, пока не будут выявлены все виновные. Для этой цели создан специальный следственный комитет, который возглавит директор Анмарской разведывательной службы — генерал Амин Башар.

В настоящий момент известно, что уже заключены под стражу правящие шейхи четырёх регионов страны и некоторые члены королевской семьи, включая наследного принца Искандера аль-Мактума. Последний лишен своего права на наследование престола. Ему вменяется обвинение в организации теракта, который произошел сегодня в восточной части Асада. Напомним, что в 11:45 по местному времени прогремели два мощных взрыва, когда кортеж экс премьер-министра Дамира аль-Видада пересекал мост через реку Мирьян, направляясь к зданию Правительства. В результате террористической атаки погибли шесть человек, четверо ранены. Имена погибших и пострадавших в интересах следствия не разглашаются.

Предварительная причина, вынудившая Искандера аль-Мактума принять участие в теракте, — попавшая в его распоряжение ложная информация о нахождении нового избранного королем наследника в одном из автомобилей кортежа. Вероятно, вброс недостоверных данных был произведён в целях отвлечения внимания злоумышленников.

Второй сенсационной новостью после отставки кабинета министров и многочисленных арестов стало объявление короля о том, что он действительно принял решение о назначении своим наследником двадцатидевятилетнего Арьяна ибн Мухмуда аль-Мактума, которого представил лично потрясенным журналистам.

Напомним, что у короля Анмара по официальным данным имеется всего два сына. Двадцатисемилетний Искандер аль-Мактум, и тринадцатилетний Муса аль- Мактум. Король пояснил, что Арьяна ибн Махмуд аль-Мактум является его страшим сыном от первого брака с Маликой аль-Мактум, которая была похищена и в последствии убита двадцать девять лет назад во время сопровождения благотворительного конвоя через пустыню Махрус. Махмуд ибн Фахид аль-Мактум заявил, что убийство его первой жены носило политический характер, и существование старшего сына до настоящего момента тщательно скрывалось в силу вероятной угрозы его жизни. Публичное обнародование факта назначения нового наследника стало возможно по причине появления неоспоримых и полных доказательств против высокопоставленных влиятельных лиц, подозреваемых во множественных преступлениях, включая планирование политического переворота.

О новоявленном наследном принце известно немного. Арьяна ибн Махмуд аль-Мактум получил юридическое образование в Европе и, вернувшись в Анмар, закончил административный колледж в Асаде. Последние пять лет он работал в суде высшей инстанции, занимая должность помощника судьи. Его настоящее имя и происхождение было засекречено на время ведения внутреннего расследования, возглавляемого генералом разведывательной службы Амином Башаром. Данное расследование стало самым длительным за все время существования службы, — превратившись в комок оголенных нервов, я чересчур сильно сжимаю плечо отца, пытаясь справиться с шоком и переработать информационный поток, который только что изнасиловал мой мозг и засадил очередную пулю в мое сердце, отнимая еще несколько процентов веры в то, что Джамаль жив.

Закусывая губы, я тихо взвываю от отчаяния и с силой зажмуриваю веки, пытаясь остановить горячий поток слез, норовящий спалить мне глаза.

Черт. Черт. Черт. Я должна верить… Боже, да идиоту понятно, что это была спланированная ублюдком Искандером и Кадером операция, цель которой проста — уничтожить Джамаля, стереть с лица Земли наследного принца Анмара. в последнем я уже не уверена.

И я бы не стала верить тому, чем пичкают нас сейчас СМИ, если бы в отснятых кадрах не увидела того самого Арьяна — молодого человека, что был одним из свидетелей на нашей с Джамалем свадьбе, которого я запомнила довольно хорошо, потому что Джей постоянно с ним переглядывался и вел немой диалог, которому я не придала никакого значения. Я просто выделила его для себя, запомнила молодые и красивые черты лица, отметив про себя то, что знают они друг друга, скорее всего, давно.

Что повергло в ещё больший шок и стало подтверждением слов репортера, так это то, что на одном из стоп-кадров, где застывший Арьян поднял кисть руки, я заметила то самое кольцо, которое хранила у себя слишком долго, чтобы не узнать его или спутать с другим. Палец Арьяна на снимке объят подлинной печаткой с вытесненной на металле змеей и глазами-рубинами, олицетворяющей фамильный герб датского рода Остен. Как оно могло оказаться у Арьяна, если в последний раз я видела его у Джамаля? Ответ напрашивается сам собой — мой муж собственноручно передал настоящему наследнику древнюю фамильную реликвию, что по праву принадлежит Арьяну.

Но как такое возможно? Наследник Анмара — Джамаль! Он сам сказал мне об этом… хотя, нет, стоп. Не говорил. Прямо он никогда не говорил мне об этом. Он лишь заставил меня поверить в это. Я ни в чем уже не уверена, не удивлюсь, если сказанное в новостях — правда, и Арьян действительно является настоящим сыном Малики. Или же и здесь скрывается подвох и тщательно разыгранный для общественности спектакль?

— Ты можешь пояснить мне хоть что-то из этого репортажа? — тяжело дыша, словно грудь переполнена камнями, интересуюсь я, ощущая острую потребность в бутылке воды или ведре с разведенным успокоительным.

— Обо всем по порядку, Рика. Только, прошу, успокойся. Ты вся дрожишь, — замечает отец, вновь приобнимая мои сотрясающиеся плечи и выключая кондиционер — словно отсутствие сквозняка сейчас мне поможет. — Когда ты пропала, оставшись без защиты операционной группы полгода назад, я не находил себе места. Винил во всем себя, не представлял, как буду жить, если тебя не найдут, или найдут… — он нервно сглатывает, на мгновение зажмурившись. Подталкиваю отца в бок, призывая продолжить свой монолог, и он немедля исправляется:

— Смит кормил меня фразами, что «все в порядке» и «под контролем», что он «знает, что делает» — но меня такие ответы не устраивали. Я продолжал съедать себя, не верил, что впутал в подобное дело собственную дочь, подарил тебе такую жизнь, завербовав в агенты. В самый переломный момент. когда внутренние отчаяние и ощущение бессилия стали невыносимыми. со мной связался генерал Амин Башар. Он убедил меня в том, что без совместного сотрудничества ты не вернешься домой живой, и вынудил меня работать на него. «Вынудил» — не совсем подходящее слово, Рика. Выбора нет, когда на кону стоит жизнь любимой дочери, — продолжает отец, на мгновение пряча лицо в обожжённых ярким солнцем Анмара ладонях.

— Но как ты стал работать на него за спиной Смита? Неужели ЦРУ ничего не знают? И что произошло дальше? — мне двадцать пять лет, а я чувствую себя той самой десятилетней «почемучкой», какой предстала перед Мэттом после того, как немного отошла от горя, начала говорить и познавать для себя новую страну и культуру.

— Я соблюдаю осторожность. Генерал Башар, в свою очередь, обеспечивает мне прикрытие. Думаю, если бы Смит подозревал — меня бы здесь не было. В первую очередь о тебе думаю, Эрика. Я изначально был против плана, где ты выступала «приманкой» и вынуждена была поехать сюда. Ты не должна волноваться о такой мелочи, как моя карьера, дорогая. Возможно, они знают. Возможно, нет. Официально — мы с Лукасом находимся сейчас в отпуске на Мальдивах.

— Он тоже здесь? — оглядываюсь по сторонам, в надежде увидеть брата.

— Спит. В другой комнате, — поясняет отец, и только сейчас я замечаю, что за окном глубокая ночь.

— Расскажи мне, как ты действовал после начала сотрудничества с Башаром, — требую я, пытаясь не отвлекать Мэтью от сути дела несмотря на то, что мне не терпится потрепать Люка за волосы.

— В тот самый момент у ЦРУ появились неопровержимые доказательства того, что «наследник» Анмара — Искандер Аль-Мактум состоит в сговоре с Ильдаром Видадом с целью лишения власти отца, действующего короля. Сотрудничество с Башаром подарило мне спокойный сон и уверенность в том, что твоей жизни ничего не угрожает до тех пор, пока рядом с тобой Джамаль Каттан. Я получал полный отчет о ваших передвижениях и уже тогда поддерживал с Джамалем связь, о которой ты, в целях безопасности, не догадывалась. Даже вмешательство израильских ВВС в тот день, когда твой муж получил серьезное ранение, а тебе и остальным удалось спокойно покинуть Анмар — подстроено мной, генералом и Джамалем, Рика. Все это время…

— Все шло по какому-то неизвестному мне плану, о котором ты знал! — вспыхиваю вдруг я, не в силах поверить в то, что так долго была слепым котенком, безвольно барахтающемся в крохотной коробке.

— Нет, все не так, Рика. Смит и остальные не сообщали мне всей информации, так как знали, что я буду против твоего участия в операциях. Я не знал, что они планируют совместную миссию с Искандером, понятия не имел, что тебя вновь отправят в Анмар, сыграв на твоих чувствах к Каттану! Мы с Джамалем опоздали на пару дней. Согласно договоренности, это я должен был вывезти тебя в Анмар: под другим именем, в качестве законного опекуна. Свадьба планировалась на следующий день после твоего приезда…

— И ты спокойно выдал бы меня замуж за восточного мужчину? А наличие двух жен тебя не смущало? Ты во всем слепо верил Джамалю? — засыпаю подозрительными вопросами я, пытливо вглядываясь в черты лица Мэттью. Его скулы подрагивают, выражая внутреннее негодование.

— Рика, конечно бы выдал! Когда это единственный способ сохранить тебе жизнь. И я видел, как он смотрел на тебя. наблюдал за той операцией посреди пустыни, когда с Ильдаром Видадом было покончено. Он смотрел на тебя так, как я всегда смотрел на свою жену. С одержимостью, любовью, невыносимой нежностью. Я был тронут и мог сомневаться в его словах насчет чего угодно, но только не в тех, где он говорил, что отдаст за тебя жизнь, — папа раздвигает губы в улыбке, и я невольно опускаю взор, испытывая дискомфорт от этих слов. Не нужно Джамалю отдавать жизнь за меня. ему нужно прожить ее вместе со мной. Все, чего хочу.

— А что насчет кольца?

— Как ты понимаешь, для Башара главной целью являлась спрятанная в кольце информация. Он получил ее, как только оно вернулось к Джамалю. Джамаль все это время также вел двойную игру. Согласно главному плану, сегодня Джамаль должен был появиться на закрытом собрании, чтобы усыпить бдительность и не вызвать опасений у полковника Кадера и главы правительства. Но вместо заявления о своём наследовании они бы с генералом Башаром озвучили список доказательств в присутствии нового наследника, прибывшего в качестве юриста; предоставили бы все имеющиеся у них данные, разоблачающие Искандера, Кадера, Видада и остальных преступников, стоящих во главе «Шатров Махруса». Из зала совещания виновники бы уже не вышли, хотя это и произошло. Разница лишь в том, что Кадер погиб во время теракта на мосту, а Джамаль пропал без вести…

— Но почему все пошло не так? — затаив дыхание, продолжаю обсыпать вопросами Мэтью, вгрызаясь зубами в кулак. — Папа, я не верю, что потеряла его. я просто не вынесу этого, — мне с трудом даются эти слова, и от ответа, читающегося в глазах отца, становится дурно. Он опять смотрит на меня с сочувствием и жалостью.

— Милая, ты не должна терять надежды. Его нет в списке погибших, — целует в лоб Мэтью, но я уворачиваясь, не в силах сейчас принимать так называемую «поддержку». Да и нужна ли она? Разве чьи-то слова что-то решат? Если самое страшное уже произошло, это никак не изменить. Никогда не ощущала себя настолько беспомощной перед решением судьбы.

— Это слабое утешение.

— Рика, я понимаю, что ты чувствуешь. Поверь, я сам потерял любимую, и никому не пожелаю пройти через подобное. Ты не должна думать об этом до тех пор, пока не назовут все имена погибших. Уверен, что Джамаль выйдет на связь так быстро, как сможет, — ободряющим тоном замечает отец, пытаясь исправить свой «промах».

— Почему не удалось придерживаться изначального плана и добиться самого благоприятного исхода событий, без большого количества жертв?

— Искандер и ЦРУ активизировались, когда появилась информация о закрытом совещании. Агенты ЦРУ, находящиеся на территории Анмара, были экстренно отправлены в Асад, и вероятность их внедрения на совещание возросла в разы, как и угроза ликвидации настоящего наследника и распространения секретных данных, которые обсуждались на совещании. Поверь, ЦРУ куда выгоднее работать с Искандером, который пообещал Американской стороне большой процент от добываемых алмазов и нефти на срок в тридцать лет. После твоего звонка в штаб все ресурсы ЦРУ и Искандера экстренно бросили на уничтожение мнимого наследника. Это отвлекающий маневр, Рика, вынужденная мера…

— Вынужденная мера?! Папа! Хочешь сказать, что я стала триггером взрыва и возможной смерти Джамаля? — Выдыхаю я, начиная мучительно умирать, ощущая себя так, словно меня схватили за горло железной хваткой и разум перекрыли поступление кислорода в легкие.

— Нет, Рика, нет. Ты не понимаешь, Джамаль знал, на что идет, знал, какие будут риски.

— Он попросил меня сделать это, зачем? Зачем так подставил себя, я не понимаю! — кричу я, нервно оттягивая себя за волосы, ощущая острую боль у корней волос.

— Милая, успокойся. — легко сказать «успокойся», когда стоишь на тонкой ниточке над самой бездной, и любое дуновение ветра может столкнуть тебя в пропасть. А так я вижу свое будущее без Джамаля. Как долбаную пропасть, черную дыру, бессмысленное существование. он не может оставить меня! Не сейчас, никогда! У нас впереди слишком много всего, о чем мы мечтали, несмотря на то, что никогда не признавались друг другу вслух о своих мечтах.

— Папа, мне нужно знать, где он. пожалуйста, позвони Башару. Свяжись с генералом. Сделай хоть что-нибудь. Я уверена, кто-то должен знать, что с ним. умоляю, — вцепившись в форму отца, я заливаюсь слезами, умоляя его предпринять хоть что-нибудь, действовать.

Ожидание невыносимо для меня, каждая секунда неизвестности равна вечности.

— Я уже сделал это, Рика. Тридцать минут назад, до того, как прийти к тебе. Я рассказал тебе все, что знаю на настоящий момент — местонахождение Джамаля

Каттана неизвестно, повсеместно ведутся аресты фигурантов закрытого внутреннего расследования, а также членов семей, причастных к преступной группировке. Большинство из них ждет смертная казнь. Кстати, рыжую девушку… которая хотела отравить тебя и Лейлу, поймали в Черухе и уже заключили под стражу, — внезапно произошедшее сегодня днем кажется чем-то далеким и неважным, незначительным. Воспоминания о беременности Аиды и вовсе не вызывают ничего, кроме равнодушия. Все мои мысли заняты лишь надеждами на то, что Джамаль вот-вот появится в дверном проеме — целый и невредимый. Здоровый. Сильный. Любимый. Вот что действительно важно: ценить каждое мгновение с близкими, любимыми, но, как и бывает, зачастую мы предпочитаем ссориться друг с другом и медленно убивать обидами, оскорблениями, унижением, равнодушием. Осознание масштабов того, насколько дорог тебе родной человек, приходит слишком поздно. Хорошо, что ко мне это осознание пришло вовремя. но так было не всегда, если вспомнить операцию на границе с Израилем.

Я действительно стала другим человеком, наверное, стала собой, Мединой. Какой бы одержимостью ни являлась для меня любовь, как сильно она ни основывалась бы на страсти и эмоциях, сейчас я ощущаю ее куда глубже. Для меня любовь — это когда два человека становятся лучше, находясь рядом, раскрывают в себе новые, самые лучшие и яркие грани. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, я не верю, что нам вновь предначертан такой печальный финал.

— Я не могу, не хочу больше. хватит, — порывисто затыкаю уши, сжимая локтями голову, перегруженную потоком новой информацией. — Что с Лейлой? — слабым и упавшим от шока голосом задаю последний вопрос я, вспоминая о том, что девушка находилась на грани смерти.

— Она в больнице. Благодаря тебе с ней все в порядке. Выпишут через пару дней, — папа сжимает мои ладони в своих, будто заранее чувствуя, то, что я собираюсь утопить эту прекрасную комнату и виллу, подаренную Джамалем, в своих слезах.

— Папа, что же мне делать дальше? Папа, я не смогу… без него. И ждать не могу, папа. мне так страшно, — признаюсь я, ощущая, как внутренние плотины срывают с петель, вынося из берегов громкие всхлипы и прерывистые рыдания в голос. Отец прижимает к себе, как когда-то пятнадцать лет назад, когда только привел меня в мой новый дом, и я знаю, что сейчас я ничем не отличаюсь от той едва живой девятилетней крохи.

— Маленькая, тебе нужно успокоиться. И просто ждать.

— Сколько. сколько ждать, — кричу я, пытаясь его оттолкнуть. Мне не хочется, чтобы кто-либо видел меня в таком состоянии, не хочется делиться своими переживаниями даже с отцом. но именно его поддержка и крепкие объятия помогают мне справиться с внутренними порывами выбежать к океану и ринуться в гущу штормовых волн, которые всегда качают море во время грозы. Темнота за панорамным окном вдруг озаряется вспышкой яркого света, к ней почти мгновенно добавляется размашистый раскат грома, заставляющий лепестки люстры хаотично затрепетать на весу.

— Просто ждать, Рика. Ты ничего здесь не можешь сделать, — обнадеживающий голос отца, заглушаемый очередным воем небес, звучит для меня фактически как приговор.