Глава 10
«Ты же знаешь, в этом мире не каждой дано быть счастливой. Найти свою судьбу, своего героя… Поэтому приходится делать его самой, создавать своими руками, губами, своим сердцем, драться за него со всем миром и даже с ним самим, ведь судьба любит тех, кто бросает ей вызов…»
Джейдан
Я не чувствую боли, когда обезумевшая от ужаса девчонка впивается зубами и ногтями в мои плечи. Меня раздирает ярость, взрывается, клокочет всеми оттенками алого, дублируя цвет ее бл*дского платья. Если бы Эрику не трясло так сильно, я бы снова подумал, что она ведет какую-то новую глупую игру, испытывая сорванные грани моего терпения.
– Угомонись, – металлическим тоном приказываю я, отдирая от себя ее руки и крепко сжимая запястья за спиной. Она не реагирует на требование, с силой ударяя лбом в мою грудную клетку. Рычит и шипит, как сумасшедшая. Дикое поведение Рики не поддается моему пониманию. Удерживая руки за спиной, я стальным захватом впиваюсь пальцами в точеные заострившиеся скулы, поднимая ее голову.
– Успокойся, сейчас же, – яростно кричу я, но Эрика извивается, как змея, пинаясь и выкручивая собственные руки в попытках освободиться. В глазах неподдельный ужас и гнев, губы дрожат, смертельная белизна разливается по охваченному диким гневом лицу. В глазах, распахнутых, сверкающих ярче взрывающихся фейерверков над нашими головами, отражается чистое безумие. Прозрачная бирюза темнеет до насыщенного ультрафиолета, уничтожая напрочь последние капли моего самообладания.
– Какого хрена ты творишь, Доусон? Ты свихнулась? – рычание вырывается из груди одновременно с ее высвободившейся ладонью. Она заносит руку, ударяет по щеке и оставляет борозды на моей брови от острых коготков. Оглушенный и потрясённый, я ненадолго ослабляю хватку, и этого оказывается достаточно, чтобы она вырвалась и вонзила в мою шею ногти другой руки, со всей силы ударяя коленом в пах.
– Черт, ты больная, Эрика, – болезненный шипящий стон срывается с губ, и, почувствовав свое преимущество, Рика закрепляет результат, пиная носком туфли в коленную чашечку и, развернувшись, снова собирается бежать, приподняв подол алого платья. Опасный маневр – словно красной тряпкой перед разъярённым быком взмахнула. Мгновенно среагировав, я пресекаю ее побег, выставив вперед ногу, и она спотыкается, летит на асфальт и приземлятся, как кошка, на четыре конечности.
Бешеная сука, даже падает красиво. Опускаюсь на колени прямо за ней, распластанной ладонью хватаю за волосы на затылке и переворачиваю рывком на спину, и она рычит, как взбесившаяся тигрица, угодившая в засаду. Задыхающаяся, полная гнева и желания биться до последней капли крови. И, когда я оказываюсь сверху, наваливаясь всем телом, она не сдается. Сражается на равных, пытаясь зарядить лбом в мою переносицу, впиваясь пальцами в мои глаза, с силой надавливая, бьет бедром в уже пострадавшую часть тела. И надо отдать ей должное, силы в ней гораздо больше, чем кажется. Хрупкая женственность не всегда бывает беззащитной и уязвимой. В этом есть своеобразный элемент неожиданности. Град ударов ощутимо обрушивается на меня, оставляя синяки и рытвины от ногтей. Кажется, она порвала мою рубашку в нескольких местах. С такой дикой кошкой мне еще не приходилось сталкиваться.
Мы валяемся на асфальте в пыли, в грязи, между машинами, а над нами яркими огнями пылает небо, отражаясь цветными вспышками в неистовых горящих глазах девушки, сражающейся со мной почти на равных. Что я там говорил о незабываемой ночи? Беру слова обратно. Вычеркните на хрен этот безумный вечер из моей памяти.
Рика точно знает, куда бить и попадает в самые болезненные места и точки. Охваченная яростью, неукротимая, она бросается на меня снова и снова.
– Сука, – хриплю я, когда, извернувшись, она все-таки попадет лбом мне в нос. Зажимая ее бедра коленям, я возвышаюсь над ней, ловлю неистово колотящие меня кулачки и вытягиваю над головой, пытаясь сохранять дистанцию между нашими лицами. Она не разбила мне нос, но повторный выпад вполне может это сделать. Я удерживаю ее запястья пальцами одной руки, а второй несильно сжимаю горло, прижимая затылком к асфальту.
– Слезь с меня, ублюдок, – сдавленно шипит Рика, глядя на меня с неистовой ненавистью, градус которой растет с каждой секундой нашего дикого противостояния.
– Вырву, бл*дь, руки и ноги тому, кто научил тебя драться, – мрачно обещаю я, чуть сдавливая пальцы, и распятая обездвиженная Рика плюет мне в лицо и смеется. Эта сука смеется, пока с моей щеки стекает ее слюна вместе с кровью от глубоких царапин. Отпустив ее шею, я влепляю ей пощечину, но не чтобы унизить или причинить боль, а, чтобы успокоить бешеную кошку. И это срабатывает. Я снова обхватываю ладонью тонкую шею, ощущая, как дико бьется пульс под пальцами. В потемневших штормовых глазах плещется изумление и злость… и страх, чистый, животный страх. А чего ты хотела, дрянь? Тебе действительно стоит бояться меня сейчас. Дрожать начинай и молиться, если помнишь еще, как это делается, и имена Богов не забыла.
Ни одна женщина никогда бы не посмела плюнуть мне в лицо, поднять на меня руку, вонзиться ногтями. Не во время оргазма, а, чтобы разодрать в кровь кожу, причинить боль.
Твое гребаное место на спине с раздвинутыми ногами, сумасшедшая шармута. Только глупая шлюха способна думать, что справится с мужчиной, что может сражаться с ним, бросать вызов. И, если ты трясешь сиськами и задницей в лоскутке, которое называешь платьем, то не стоит обижаться на мужчину, пытающегося оттрахать тебя, несмотря на твои жалкие писклявые «нет».
Какого хера спрашивается я ввязался в это дерьмо? Зачем влез в то, во что лезть не имею права. Знал же, бл*дь, что не должен вмешиваться. Пусть бы Видад делал то, на что она сама напросилась, а потом увез в Анмар и сделал своей личной проституткой. Сначала драл бы сам, пока не наскучила, а после бы продал приятелям. Дура еще не знает из какого болота я ее только что вытащил. И вот она сука благодарность, за гребаное спасание, за которое мне еще придётся ответить, очень серьёзно ответить.
Было бы из-за кого! Проклятые глаза. Все из-за них. Ведьма. Смотрю и словно воздух перекрывает. Ни думать, ни дышать не могу. Ничего кроме них не вижу. И плевать становится на все, на мужиков ее, на фотографии голые, на которые по всему миру любой тупой ублюдок до посинения дрочить может, предоставляя ее губы на своем жалком члене, на язык наглый и повадки бл*дские, на то, что в голове только ветер, и кроме своего гребаного «я» ничего она видеть не хочет, и меня не видит. Трахаться со мной хочет, и в сердце не пустит, и зачем оно мне – сердце ее? Откуда ты, бл*дь, взялась на мою голову. Как забралась под кожу, и как вырезать тебя, выжечь, чтобы снова другие глаза во снах видеть, не твои – распутные, насмешливые, дерзкие. Раздразнила зверя, девочка, теперь я буду тебя когтями на части драть, не до кровавых борозд, глубже, душу из тебя выну, а назад не верну. Умолять будешь, плакаться, в ногах валяться – не получишь. Моя. Никуда теперь не денешься.
– Ты облажалась, крошка, – тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, тяжелым голосом сообщаю я.
– И что ты сделаешь, Престон? Убьешь меня? – вызывающе выплевывает Рика. Страх придает ей еще большей агрессивности. Где твой инстинкт самосохранения, безумная? Папа полицейский не научил, что в первую очередь о шкуре своей думать надо, когда в опасности оказываешься? Драться научил, а главные азы упустил?
– Убийцу боишься, Рика? За «ядовитым любовником» бегаешь? За подружек отомстить решила? Голова твоя пустая, ты куда влезла, идиотка? – я снова сдавливаю ее скулы, свирепо глядя в распахнутые глаза, упрямые глубокие. Колдовские, завораживающие. И чем сильнее моя ярость, тем меньше ее страх. Словно испытывает меня, оголить хочет. Знаю, что задумала, бестия. Не получишь ничего. Никакого удовольствия, отменяю обещание.
– Ты ко мне поэтому прицепилась? Думаешь, я – убийца? Не повезло тебе, крошка. Хуже я, хуже, – склоняя голову, я провожу носом по ее щеке, вдыхая аромат ее растущего ужаса и агонии.
– Ты! Я знаю. Портрет Алии видела, фотографии. Только псих ненормальный мертвую рисовать будет, или тот, кто убил, – хрипло шепчет она, задыхаясь и дергаясь всем телом. – Всех можешь обмануть, меня не получится. Ты их убил. Ты!
– Их убил яд и алчность и натура продажная, похотливая. Хочешь в ряд с ними встать? Приключений захотелось? Наскучило задницу всему миру голую показывать, под мужиков богатых ложиться? Запомниться решила? Дура ты, Рика. Весело тебе сейчас? В грязи, в пыли под сумасшедшим серийным фанатиком-убийцей валяться?
– Значит, ты признаешься? – темные зрачки становятся огромными, и я проваливаюсь в них, как в бездну с выжженными дочерна песками. Сухими, что горло сушит, печёт, дышать нечем.
– Если умная такая, так скажи, почему именно их я выбрал? Из десятков других? Таких же, как ты, безликих? Пустых красивых бабочек с опаленными крылышками? Вся пыльца, весь глянец на портретах остались, яркими красками по холсту, красота обезличенная, развенчанная, любому доступная. При жизни вас покупают и после смерти за десятки тысяч портреты расходятся и нет никому дела до лиц ваших и оригинальности.
– А может в другом дело, Престон? И не безликие мы вовсе, а не смог ты разгадать. И купить не смог, только тело трахнул, а до сути, до сердца добраться не вышло? Что ты знал о Марьям, об Алие? И обо мне ничего не знаешь!
– А зачем мне суть, Рика? – насмехаюсь я, глядя в сверкающие глаза, ни слезинки, сухая ненависть, холодная. – Зачем мне сердце очередной шлюхи? Глупая ты, девочка совсем. Ты с кем играть вздумала? Думаешь, остановить кого-то сможешь? Мир спасти? Себя сначала попробуй. Давай, покажи мне, какая ты храбрая, сильная, особенная, – закусив мочку ее уха, зубами сережку срываю и на асфальт выплевываю. И она застывает, как парализованная, взгляд проясняется, губы и ресницы дрожат. – Отомсти давай убийце подружек своих! Что смотришь? Страшно стало? Бояться раньше нужно было. Когда в штаны мне лезла, когда в вещах моих рылась, как перед мальчиком задницей крутила. Ты что думаешь, я идиот, не понял ничего? Одно мне объясни, зачем тебе Ильдар сдался. На деньги его позарилась? Друг семьи, говоришь? С такими друзьями ни один враг не страшен. Думаешь его бы твое «нет» остановило?
– А кто сказал, что я остановить его хотела? – заявляет нагло, каждым словом масла в огонь добавляя. Сжимаю ее скулы до синяков, впиваюсь пальцами, и она продолжает через силу, через боль, сквозь зубы: – Кто тебя, вообще, просил с кулаками на него бросаться? Может, у нас ролевые игры такие?
– Игры, говоришь? – хрипло спрашиваю я, чувствуя, как в висках гнев пульсирует. Перед глазами алая пелена. Опускаю взгляд с насмешливого лица на вздымающуюся грудь девушки. Вовремя нашей потасовки ткань съехала, обнажив розовую плоть, мурашками покрывшуюся от нервного озноба. Рика дергается всем телом, замечая куда смотрю. Судорожно вздыхает, испуганно. Соски в камушки превращаются. Я ослабляю пальцы, спуская на шею, ощущая бешеное биение ее пульса. Крепче сжимаю женские бедра и жестко вдавливаюсь в низ живота налившимся похотью пахом. Она жалко всхлипывает. Содрогается, но не от желания. От ужаса. Да, моя глупая птичка. Бойся. Кричи. Никто не придёт на помощь. Только я могу спасти и покарать тебя. По-другому могло быть… Не муза ты, а разрушительница.
– Доиграть не получится, крошка, – усмехаюсь, склоняясь к груди. – Меня развлекать будешь. На грязном асфальте. Не трахали тебя на голой земле еще, Рика? Нет? Значит, хоть в чем-то первым буду, – сжимаю зубы вокруг соска, и она тихо всхлипывает, отчаянно. Я слышу, как ее сердце надрывно барабанит, мечется как в клетке, рвется. С треском рвется, как подол платья. По шву, на куски. Один лоскут выдираю, вытираю лицо от крови, от плевка и кидаю под колеса машины. Набрасываюсь на ее грудь, зубами, губами, языком; терзаю, оставляя следы на смуглой коже, укусы, отметины. Издаю низкий животный рык, когда она снова начинает извиваться, пытается сбросить, а по факту только сильнее дразнит, прижимаясь твердыми сосками, бёдрами. Хрипло смеюсь над ее наивностью.
– Давай детка, сильнее брыкайся. Доставь мне удовольствие, – раздвигаю бедром ее ноги, врезаясь между нами, безжалостно толкаясь эрекцией в нежную развилку, слушая хриплое отчаянное дыхание. Собираю по бедрам обрывки платья в кулак и дергаю вверх, обнажая почти до талии. Тонкие веревочки стрингов рву с треском, оставляя красные следы от впившейся ткани на нежной коже. И снова торчащий сосок губами накрываю, жадно всасываю, дразню, мучаю нежную плоть. Сдвигаясь немного, забираюсь ладонью между оголенных ног. Не церемонясь, сразу двумя пальцами внутрь, растягивая для своего пульсирующего от нетерпения члена, и наружу, на клитор надавливаю и снова внутрь, ощущая, как с каждым толчком на пальцах все больше влаги собирается, размазываю по промежности, потираю набухший комочек. Оторвав рот от истерзанной груди с торчащими сосками, поднимаю голову, глядя в запрокинутое лицо, искаженное презрением и гневом.
– Отвали ублюдок, ты не посмеешь! Это изнасилование. Повсюду камеры. Сумасшедший, я тебя посажу! – кричит она, тяжело дыша, трепыхаясь как пойманная в силки птичка. Похер мне на твои камеры. Нет такой силы, которая сейчас меня остановить способна. И словно прочитав решимость в моих глазах, Эрика вздрагивает, в голубых безднах с неимоверной скоростью растет испуг, ненависть, глухое отчаянье; губы до крови закушены, розовые пятна на скулах.
– Мокрая, сучка. Кого обмануть хочешь? Наказать хотел, а тебе похоже понравится. Может даже ещё просить будешь, – резко добавляю третий палец, задыхаясь от похоти. Ее отчаянный крик сминаю своим жестким ртом. Глубоко проталкиваю язык между сухих губ, одновременно тараня влажную плоть лона грубыми точками. Пальцы скользят внутри бархатистых стенок, сжимающихся вокруг тугим кольцом, охренительно-влажным, обжигающе-горячим. Течет упрямая девчонка, но сопротивляется. Может это меня в ней и заводит, до полной потери контроля крышу рвет? Ее тело хочет, а разум отторгает. Подсознательно не пускает, чувствует во мне животное и боится, а покориться гордость не позволяет. Гортанно зарычав, отрываюсь, когда Рика зубами зажимает мой язык и кусает до крови.
– Такого меня тоже хочешь, да, Рика? – хрипло спрашиваю я, подняв пальцы, блестящие от ее соков, медленно облизываю, глядя в немигающие распахнутые глаза. Металлический вкус крови смешивается с терпким и сладковатым. Запах ее желания ударяет в ноздри, срывая окончательно и бесповоротно надоевшую маску сдержанного художника. – Вкусная, похотливая, упрямая сучка, – с рыком вырывается у меня, я провожу пальцами по ее губам, оставляя влажный след от моей слюны и ее соков, и, ухмыльнувшись, резко одергиваю руку. Привстаю на колени и перевернув Рику на живот, рывком приподнимаю, одной рукой скручивая запястья на спине. Ее платье собрано на талии, полностью обнажая ягодицы. – И трахать тебя, как суку буду, – собрав волосы на затылке дергаю назад, резко, и она громко, надрывно кричит.
– Отпусти, хватит. Не надо, – умоляющие нотки наконец-то прорываются через упрямую уверенность в своей неуязвимости. – Пожалуйста, Джейдан, ты же не насильник.
– Ты решила, что я убийца, Рика. И с чего ты взяла, что это насилие? – хрипло спрашиваю я, отпуская ее волосы и расстёгивая ремень на брюках. – Ты кое-что мне задолжала. Игры закончились, – дернув ширинку вниз, я освобождаю налившийся кровью каменный член, прижимая к ее ягодицам. – Все по-честному, Рика. Напрашиваешься на трах – получаешь трах. Закон равновесия, детка.
Обхватив ладонью основание члена, я направляю бардовую от напряжения головку к входу. Ее голая задница мелко дрожит, пока она тщетно пытается отползти от меня, и надрывно стонет от боли в плечах, когда я сильнее скручиваю запястья, вынуждая прогнуться.
– Джей, нет, прошу тебя. Не надо. Не хочу. Не так, – отчаянные запоздалые мольбы пролетают сквозь меня. Мне плевать. Довела, достала. Я трахну ее, даже, если она кровью плакать будет.
– Наша прелюдия затянулась, кошечка моя. Хотела быть особенной? Я тебя по-особенному трахну, – хрипло выдыхаю я, подаваясь бедрами вперед, с горловым стоном проникая во всю глубину до упора. Острое удовольствие взрывается в венах, электрическим разрядом проходит сквозь все тело, вышибая мысли, дыхание, здравый смыл. Какой нахер здравый смыл? Ее горячие тиски сжимаются так сильно, что я сам готов кричать с ней в неголос.
– Да, детка, вот так, – Рика надрывно вопит, пытаясь сбросить меня, и отпустив ее запястья, я хватаю крикливую сучку за волосы, затыкая ладонью рот, придавливаю сверху своим телом, и когда вхожу в нее снова, она вдруг замирает, прекратив сопротивляться, выгибается, выставляя свою сочную задницу. И я сминаю ее пальцами, насаживая на себя мощным толчком. Рычу склоняясь к ее уху:
– Вошла во вкус, крошка? Нравится, когда берут, не спрашивая? – и в этот момент хитрая бестия резко поднимает голову, с силой ударяя меня затылком в переносицу, угодив в то же самое место, что и несколько минут назад. Взревев от боли, я инстинктивно отстраняюсь, и Рика, трясясь всем телом, быстро ползёт вперед, опуская подол платья дрожащими пальцами. Зажимая разбитый нос одной рукой, я успеваю схватить ее за волосы и дернуть на себя. Эрика с яростным воплем разворачивается, ударяет кулаком мне в лицо, угодив костяшками в правую скулу.
– Ах ты, бешеная сука, – отталкиваю от себя ненормальную, кровь хлещет на рубашку, попадет в горло.
– Никто меня не будет трахать, пока я сама не позволю. Я не твоя шлюха, ублюдок, – выплевывает Рика. Все лицо горит от адской боли, а я, как придурок, любуюсь ее кровожадным видом, запоминаю каждый оттенок ярости, ненависти, неистовства, хочу до безумия. Мы оба одновременно вскакиваем на ноги ее платье висит растерзанными лоскутками, едва прикрывая покрытое синяками тело.
– Ты – не убийца. Ты ничтожество, Престон, – шипит она, сверкая глазами и отступая босыми ногами назад. Ее туфли валяются под колесами одной из машин вместе с сумкой. Кровь непрерывно льется из носа, но я не замечаю. Надвигаюсь, шаг за шагом, не свожу немигающего взгляда с женщины, которую имею полное право убить. Прямо здесь и сейчас. То, что она позволила себе – за гранью дозволенного. Неважно, что позволил я – она начала первая. Ума не хватило вовремя остановиться, пусть теперь пожинает плоды.
– Ты в тюрьму сядешь, ублюдок, – кричит она, – Будешь на стенах мои портреты кровью писать, пока я здесь ноги для нормальных мужиков раздвигаю.
Зарычав, я влепляю ей сильную пощечину, и она отлетает назад, падая на капот синего мустанга.
– Ты меня ударил, мразь! – шипит Рика, бросаясь на меня, но я успеваю перехватить запястье и толкаю спиной на капот. Склоняюсь, заводя ее руки за голову. Кровь густыми каплями падает на ее щеку, губы. Она кричит от ужаса, глядя в мои рассвирепевшие глаза. Что, не такого ждала от клоуна с кисточкой? Не нравятся жестокие игры от Джейдана Престона? Других не будет больше.
– И этого чертовски мало. Мы не в расчете, Эрика, – вибрирующим от животной ярости и похоти голосом говорю я, почти не чувствуя больше боли.
– Ненавижу тебя, Престон, – слизывая кончиком языка мою кровь со своих губ, она хищно ухмыляется. – Уже вижу, как ты дрочишь на мои портреты, сидя в одиночке.
Играет на нервах, сука. Специально провоцирует, реакцию проверяет. Жить надоело? Или такая отчаянная? Или просто идиотка конченная?
– Если я однажды окажусь в тюрьме, крошка. Меня обслуживать будет целый гарем тогда, когда я пожелаю и туда, куда потребую.
Наклоняясь, я захватываю ее дрожащую от гнева нижнюю губу зубами, оттягиваю, оставляя кровоточащую ранку. Смешиваю нашу кровь, вонзаясь яростным жадным поцелуем в распухшие губы. Сжимаю ее задницу, тяну на себя, собираясь закончить то, что она прервала. Она мычит отчаянно мне в рот, извиваясь, как змея. И я внезапно чувствую, как меня с силой отрывают от нее, дергая за рубашку. Я резко разворачиваюсь, чтобы выбить дурь из любого, кто посмел вмешаться. Окидываю тяжелым взглядом одетых в спецодежду мужчин. Двое из трех, непроизвольно отступают на шаг, разглядев на моем лице звериное выражение.
– Сэр, вам лучше успокоиться и отойти от девушки, – невозмутимым спокойном голосом произносит один из охранников чертовой парковки. Ни одного не видел по периметру, когда бежал сюда за Эрикой. По камерам наблюдения засекли, ублюдки вездесущие. Но как ни странно размеренный голос и мелькнувшая во взгляде говорившего уверенностью охлаждают мой пыл, заставляя внимательнее всматриваться во взирающее на меня с тревогой и напряжением лица. Прищурив глаза, я делаю то, что мне говорят. Поднимаю ладони верх, и отхожу в сторону. Мой мозг мучительно медленно возвращается к хладнокровному анализу ситуации, забирая контроль из вырвавшейся на волю животной сутью. Склонив голову к плечу, я поочередно и пристально рассматриваю каждого охранника. Конечно, я могу с ними справиться, но надо ли? Меня здесь вообще быть не должно.
Поворачиваюсь назад, и таким же сканирующим взглядом смотрю на застывшую на капоте и не скрывающую своего облегчения Эрику Доусон. Один из парней галантно подает ей свой рабочий пиджак, и она кутается в него, шмыгая носом и с неистовой злобой стреляя в меня ненавидящими взглядами.
– Мисс, с вами все в порядке? – спрашивает один их охранников. – Вызвать полицию?
– Было бы здорово, – мстительно заявляет Эрика, не сводя меня сверкающих триумфом глаз. Я криво ухмыляюсь, вытирая кровь рукавом рубашки.
– Мы с моей подругой немного заигрались, парни. Она все еще в образе, – невозмутимо сообщаю охранникам.
– Иди на хрен, Престон. Я сама вызову копов, – уверенно заявляет она, обходит меня стороной и направляется за своей сумкой. Сканируя меня тяжёлыми мрачными взглядами двое охранников на всякий случай встают между нами. Серьёзно?
Если что и сдерживает меня сейчас, то точно не они и не никчемные угрозы Эрики. Она, конечно, может вызвать копов, но уже завтра ночью я жестко оттрахаю глупую сучку в ее же постели, и она пожалеет о каждом часе, который я проведу наедине со следователями. Мой взгляд отпускается на ее голые ступни, покрытые автомобильной копотью и кровью. Болезненное напряжение сдавливает грудную клетку, вызывая кратковременный приступ удушья. Она уверенно идет, прямо держа свою спину по сырому пыльному асфальту, как гребаная королева в разорванном платье, отвоевавшая только что как минимум целое королевство, а я не могу оторвать воспалённого взгляда от ее ног. Свирепый дракон сворачивается внутри, глухо застонав от боли. В голове мелькают кадры многолетней давности. Один за другим, я прокручиваю их с настойчивой дотошностью, отрицая саму возможность… Нет, бл*дь. Нет.
– Никаких копов, мисс Доусон, – появившись из-за неоново-синего джипа в сопровождении двух широкоплечих телохранителей, непоколебимым голосом заявляет Джадир Бин Кадир аль-Мааб. Одновременно с Рикой наклоняется за ее сумочкой и успевает схватить ее первым. – Все свои проблемы вы будете решать в Нью-Йорке, – выпрямляясь он смотрит ей в глаза, медленно скользит вниз, жадно шаря по телу, и возвращается к лицу. И мне, бл*дь, совершенно не нравится его взгляд, и в тоже время открывает многое, потому что сукин сын понятия не имеет то, кто сейчас наблюдает за ним.
– Никаких скандалов на свадьбе наследника шейха, мисс Доусон, – понижая интонацию голоса, вкрадчиво продолжает Джадир, продолжая пялиться на нее. – Чтобы не случилось между вами и мистером Престоном, вы выясните это сразу по прилету в Нью-Йорк. Надеюсь я понятно выражаюсь?
– Я не могу сейчас поехать в Нью-Йорк. Я сопровожда…
– Вы поедете! Вертолет пребудет через… – непререкаемо обрывает Мааб, и вскинув запястье, сморит на часы, блеснувшие в темноте благородным сиянием дорогого металла. – Три минуты. Личные вещи, включая телефон, получите в аэропорту перед самой посадкой на рейс до Нью-Йорка. То же самое касается мистера Престона, – он кивает своим парням и те уверенно приближаются ко мне, один разводит мои руки, другой обыскивает карманы, а я не свожу вызывающего пристального взгляда с Джадира Мааба. У меня забирают телефон и бумажник и оставляют в покое. Я отступаю назад, застёгивая ремень и ширинку на брюках, которые до этого момента не удосужился застегнуть. Мааб, выразительно выгнув бровь, наблюдает за мной невозмутимым взглядом. Я могу уйти прямо сейчас, и должен это сделать…
Рика наклоняется за своими туфлями и ищет что-то еще. Видимо сережку, которую я сорвал с ее уха и выплюнул на асфальт во время нашей незабываемой драки.
– Ваш багаж доставят в вертолёт и вернут при посадке. За сохранность можете не волноваться. Мои люди сопроводят вас до аэропорта, чтобы не допустить возникновения нестандартной ситуации.
– То есть нас выпроваживают? – прижимая к груди свои туфли, гневно спрашивает Рика. – На меня напали. Не понимаю, почему я должна уехать?
– Ваше поведение недопустимо для высокого уровня мероприятия. Я обязан поступить согласно обстоятельствам.
– Мое поведение? – яростно взрывается Рика. Похоже, ей совершенно плевать на статус человека, которому она бросает вызов. Я был прав – инстинкт самосохранения у нее напрочь отсутствует. Или дура, или уверена в своих покровителях. Выбор вариантов невелик.
Джадир скалит зубы в неприятной усмешке, и я в два шага приближаюсь к Эрике сзади, хватаю ее за руку, притягивая к себе. Она вздрагивает всем телом, но, к моему удивлению, не сопротивляется, когда я бесцеремонно отодвигаю за свою спину.
– Все в порядке, мы уезжаем. Приносим свои извинения новобрачным, – говорю твёрдым голосом и, протягивая ладонь, пожимаю руку Джадиру Маабу, пристально глядя в холодные глаза, темные зрачки кажутся ярче и чернее на фоне покрасневших раздраженных белков.
– Мои телохранители полетят с вами, – снова напоминает мне Мааб и переводит взгляд мне за спину, глядя на Рику. – Вам больше ничего не угрожает, мисс Доусон. Не имеет значения, кто спровоцировал конфликт. Его не должно было произойти. Надеюсь, что мы поняли друг друга?
– Идите вы все к черту, – надтреснутым уставшим голосом бросает Рика и, вырвав руку из моих пальцев, направляется в сторону приземлившегося в двадцати метрах от нас вертолёту, по дороге небрежным движением плеч скидывая пиджак на асфальт.
– Я тщательно изучу видео с камер, мистер Престон, – мрачно сообщает мне Джадир, пожирая взглядом прямую спину Эрики. Я напряженно наблюдаю за ним, чувствуя, как теплая струйка крови снова скользнула по губам, и, стекая с подбородка, упала на рубашку. – Уверен, меня ждет захватывающее зрелище. Я не осуждаю вас. Уверен, что она заслужила все, что вы сделали. Но и девчонка не промах, да? Это она вас так уделала? – он поворачивается, окидывая меня снисходительным взглядом. И его самодовольной физиономии сейчас очень не хватает острых когтей Эрики и ее меткого затылка. Да и меткое колено тоже было бы кстати. Интересно, какое ждет наказание того, кто оторвёт голыми руками яйца поверенному шейха?
– Уверен, что это не ваше гребаное дело, Мааб, – стальным тоном бросаю я.
– Всего доброго, мистер Престон, – невозмутимо улыбается Джадир и, развернувшись, уходит, оставляя меня в окружении троих амбалов в черных костюмах.
– Полетаем, парни? – ухмыляюсь я, и иду вслед за Эрикой к трапу вертолёта. Когда я поднимаюсь в салон, она уже там. Подавленная и бледная смотрит в иллюминатор, игнорируя мое присутствие. Один из телохранителей садится между нами.
– Они думают, что у нас остались силы, чтобы продолжить, детка, – насмешливо бросаю я. Вскинув голову, она смотрит на меня с такой неподдельной ненавистью, что мне на сотую долю секунду становится не по себе.
– Клянусь, что убью тебя, Престон. Ты только что испоганил мне жизнь, – безжизненным хриплым голосом произносит она.
– Только не говори, что была девственницей. Поверь, я бы заметил, – небрежно бросаю я, и она бледнеет еще сильнее, сжимая кулаки и отворачиваясь.
Мы молчим всю дорогу до аэропорта, куда нас доставляют практически под конвоем. Личные вещи, документы и гаджеты получаем только перед посадкой на рейс в Нью-Йорк. Места в разных концах полупустого салона. Почти пять часов мучительных размышлений и тщательного анализа самой безумной ночи в моей жизни.
Незабываемый вечер в Париже в центре Вегаса. Так, бля*ь, и вышло.
Я нарушил огромное количество правил за одни гребанные сутки. А сейчас практически совершаю должностное преступление. Какого хрена, спрашивается? А причина полного сбоя моих внутренних установок сидит в семи рядах от меня, и ненавидит всем сердцем. Уверен, она успела вызвать копов и очень надеется, что сразу после посадки, меня под ее триумфальным взглядом усадят в машину с мигалками. И я могу, я действительно могу устроить мисс Доусон подобное шоу. В качестве морального ущерба. Хотя я не чувствую себя виноватым. Она намеренно и многократно дразнила меня, пытаясь сорвать маску с Джейдана Престона, легкомысленного, свободного художника, умеющего играть на грани, но не пересекать черту. И ей удалось. Мне не жаль, и другим она меня больше никогда не увидит.
Боинг садится в LaGuardia уже на рассвете. Закинув на плечо рюкзак, я выхожу из салона самолета последним. Неторопливо спускаясь, с удивлением замечаю одиноко стоящую внизу трапа Рику. Она успела переодеться в туалете в мешковатые спортивные штаны и толстовку. У меня тоже есть смена одежды, но я не посчитал нужным. Меня забавляло, как вовремя перелета стюардессы шарахались от меня, словно от прокажённого. А женщина, которой повезло оказаться на соседнем сиденье, поспешила занять другое свободное место. Пришлось накинуть пиджак на окровавленную рубашку. Кровотечение остановилось еще в Вегасе, но травмированная переносица жутко болела. Я уже молчу о глубоких равных царапинах на лице, оставленных дикой кошкой Доусон. Они будут заживать не меньше недели. Но в данной ситуации физическая боль больше плюс, чем минус. Упрямая крошка так и не дала мне довести дело до конца. И если бы не расцарапанное лицо и сломанный нос, меня бы сейчас мучала боль совсем другого плана. Мне еще ни разу не приходилось драться за то, чтобы трахнуть женщину. Причем с самой женщиной. Даже не знаю, кто из нас проиграл в этой битве. Наверно оба. Хотя Рика, уверен, думает иначе.
– Меня ждешь, сладкая? – спрашиваю я, вставая у нее за спиной.
– Ты никуда отсюда не денешься, Престон. Поедешь сразу в участок.
– Да? И где бравые защитники порядка и женской чести? – скучающим тоном спрашиваю я, обводя взглядом лётную зону. Стиснув зубы и сжав руки в кулачки, она поворачивается ко мне, задирая упрямый носик. Черт побери, у меня дух перехватывает от яркого насыщенного оттенка ее глаз, дублирующего цвет утреннего неба над нами. Напряженные скулы девушки и шея покрыты синяками от моих пальцев, и на какой-то краткий миг в душе мелькает подобие сожаления. Она заслужила наказание, но, возможно, я слегка переборщил. Я поднимаю руку, чтобы провести пальцами по ее щеке со следами моего безумия. Рика инстинктивно дергается, как от удара, но не отступает. Защитные рефлексы все-таки работают. Это хорошо. Они могут помочь, в критический момент. Я касаюсь ее щеки, трогаю большим пальцем искусанные губы, наблюдая, как ярость в широких зрачках сменяется растущим удивлением, даже растерянностью. Она вскрикивает, когда я внезапно резко обхватываю ее затылок ладонью, и привлекаю к себе, запечатывая рот глубоким нуждающимся, горячим поцелуем. Она, конечно, дерется, упирается ладошками в мою грудь, молотит кулачками, норовит пнуть побольнее. Но я не отпускаю ее, пока у нас обоих не кончается дыхание, а потом прижимаюсь лбом к ее лбу, шумно втягивая в опустевшие лёгкие кислород.
– Ты больной, Престон, – еле слышно бормочет она.
– Скажи, что тебя больше всего бесит, Рика? То, что я сделал или то, что не успел сделать? – хрипло спрашиваю я, облизывая губы. – Поехали ко мне, и я клянусь, что залижу все твои раны, но тебе придется сделать то же самое с моими.
– Ты поедешь в тюрьму придурок, – рычит она на меня, отталкивая в сторону. – Сумасшедший сукин сын.
Боковым зрением я действительно вижу, как к нам приближается черный бронированный внедорожник. Но это не за мной.
– Я же говорила, – восклицает она торжествующе. Мне даже жаль, что ее ждет такое горькое разочарование. Схватив Рику за толстовку на груди, я рывком приближаю к себе, склоняясь и сокращая расстояние между нашими лицами до считанных миллиметров.
– Так что тебя больше всего бесит, Рика? То, что я сделал или то, что не успел сделать? – повторяю я вопрос приглушенным шепотом, она возмущённо выдыхает, когда я провожу кончиком языка по ее нижней губе. Я слышу, как джип тормозит совсем близко. Как хлопает дверца боковой двери. – Мы закончим, малышка, – обещаю я. – Непременно и одновременно. И тебе будет мало. Чертовски мало.
– Отойди от нее, Престон, – рокочет совсем близко ледяной мужской голос. Как же вы меня все достали сегодня! Долбаные обломщики.
Подняв голову, я встречаю темный свирепый взгляд высокого молодого мужчину в строгом деловом костюме. Ему слегка за тридцать, спортивная фигура, стильная стрижка, самоуверенный взгляд, правильные четкие черты лица, полная линия губ, говорящая о горячем темпераменте. Ничего особенного, но женщины падки на подобный типаж. Рика снова меня отталкивает и, уверенно развернувшись, идет к нему, но, когда тот прикасается к ее плечу, с пренебрежением скидывает и его руку тоже. Прищурив глаза, я наблюдаю за обоими, считывая язык жестов и взглядов почти мгновенно.
– Где полиция, Хассан? – наступает на высокого и атлетически сложенного парня Эрика. Что за Хассан еще? Сколько у тебя мужиков в рукаве, мисс Доусон? Может я зря, вообще, сюда вернулся? Есть кому твою задницу стеречь. И по ходу парень ее не только постеречь успел.
– Полиции не будет. Мы уезжаем, Эрика. Садись в машину! – решительным тоном требует Хассан.
– Как это не будет? – потрясённо спрашивает Рика севшим голосом, недоверчиво оглядываясь на меня. Я небрежно пожимаю плечами, посылая ей снисходительную усмешку.
Я же говорил, малышка. Учись прислушиваться к словам мужчины. Однажды это умение спасет тебе жизнь.
– Мы поговорим об этом позже, – стиснув челюсти, произносит парень и практически силком заталкивает упирающуюся Эрику в машину. Мне сложно наблюдать за этим беспристрастно. Кем бы не был этот хер в прошлом, сейчас только я могу причинять боль или ласкать мою строптивую ершистую пантеру. Через пару секунд джип срывается с места. Провожая автомобиль задумчивым взглядом, я достаю мобильный из кармана пиджака.
– Ла-Гуардия. Мне нужна машина, – набрав номер, произношу и тут же скидываю, не дождавшись ответа.
Эрика
Кажется, даже включенное на минимальную громкость, но действующее на нервы радио, не заглушает отвратительный звук стука моих зубов. В последний раз такой озноб бил меня, когда я болела ангиной, растекаясь на диване безвольной лужей с температурой под тридцать девять. Не сомневаюсь в том, что сейчас градус моего тела раскален примерно до той же самой отметки.
Внутри бурлит адская смесь из ярости, злости, ненависти, ревности, отчаянья, страха… я – клубок противоречий, моток, сотканный из оголенных проводов, и если бы Зейн сейчас прикоснулся ко мне, я бы не задумываясь «ударила» напарника током.
Одним из моих правил, было твердое обещание, данное самой себе после расставания с Хассаном – я больше никого и никогда к себе не подпущу. Но с Престоном все зашло слишком далеко: я не только подпустила его слишком близко, позволив вдоволь потоптаться по моей душе, но и впустила внутрь… черт, этот ублюдок на полном серьезе начал меня насиловать. Он ударил меня, будто я его карманная шлюха или девочка для битья!
Грудную клетку разрывает от жажды мести, уязвленное самолюбие принимает образ раненной волчицы, горько воющей на луну.
Подонок. Неадекватный безумец. Животное.
Синие глаза его, превратившиеся в тот момент в черные дыры, сверкающие похотью и жаждой овладеть мной, затянуть в свою непроглядную бездну, до сих пор стоят перед внутренним взором, заставляя содрогаться от страха и приводящих в трепет, воспоминаний.
Я отбивалась, как могла, сколько было сил… сейчас, полностью откинувшись на спинку кресла, я не чувствую собственного тела, изможденного Престоном, превращенного в вату. Живой позволяет чувствовать лишь гонимая по венам ярость и жажда мести. Женской, хитросплетенной, долгой и мучительной. Будь у меня в руках оружие, моя рука бы не дрогнула. Убивать Престона я бы не стала – подстрелила бы плечо или ногу, чтобы потом отправить в тюрьму, чтоб поплатился за убийство Алии и Марьям годами мучений, а не отделался быстрой смертью. Он заслужил целую бесконечность страданий, в полном одиночестве. Полного заточения в камере, без своих кисточек и красок, лишенный реализации своего дара, а значит, и самого себя.
Нервно выдыхая, тереблю замок, одолженной Зейном толстовки: Хассан настоял на том, что моя слишком тонкая, и не защитит от ветра с Гудзона. Как будто он грозит мне в машине. Вдыхаю чужой запах, вызывающий в моей груди неприязнь и приступ тошноты.
Может это со мной что-то не так? И прав был Престон, когда сказал:
«Мокрая, сучка. Кого обмануть хочешь? Наказать хотел, а тебе похоже понравится. Может даже еще просить будешь».
Сукин сын прав – животная, бессознательная часть меня млела от всего, чем он окружил меня в тот момент: запаха его кожи и парфюма, пряным, терпким, мускусным и до мурашек, сексуальным. Низкого голоса с рычащими нотками, рваного дыхания и тяжелых мышц, налитых силой, похотью и страстью, придавивших меня к асфальту… от пульсирующего члена, упирающегося в живот, и сердцевину бедер.
Что я за дрянь такая, которая течет в руках насильника? Признающая и желающая его телом дрянь, полностью отвергающая его разумом. Во что, в кого я превратилась, заигравшись с маньяком в игру, где на кону стоит собственная жизнь?
Мне самой тошно от одной мысли, что он без труда вставил свой член в мое истекающее влагой лоно так, словно я все эти дни только об этом и мечтала, и завелась от его грубых действий и грязных слов.
Черт, в его глазах все так и было. Да тут с какой стороны не глянь, все так и было…
Может пора к психотерапевту, раз завожусь от насилия? Ненормально это и неправильно. Хотя в глубине души понимаю, что подобная реакция моего тела возможна только на манипуляции Джейдана. Так я реагирую исключительно на Престона. С самого начала, мое тело отвечало на любое его движение, на каждый долбанный взмах ресницами, небрежно вскинутую бровь… а на прикосновение и вовсе отзывалось сладкой дрожью, которую хотелось смаковать и чувствовать, пропускать через душу и сердце… впервые.
И никак не искоренить эти обратные чувства и эмоции, не вырвать. Я говорю себе, что должна, и надо, но не могу от них избавиться, прекрасно понимая, что пары его порочной энергетики уже проникли внутривенно, и потекли по венам. Нутро все скручивает от мысли о Джейдане, но я вновь блокирую все их жгучей ненавистью к художнику, и мысленно представляю, как хватаю его за волосы и отточенным до совершенства приемом бью головой об асфальт.
Чтоб знал, что бывает, когда нарушаешь мои границы, выкованные из стали.
Остается только радоваться, что помешали ему меня трахнуть, иначе бы я себя еще более грязной ощущала… если бы кончила от беспощадных толчков его члена. Так бы и закончилось, бесспорно. Я же бл*дь всегда о жестком мужике мечтала, и, несомненно, что-то в его звериной дикости и ярости есть… первобытная сила, заставляющая прогибаться под мужчину; сила, которую не каждая способна обуздать. Домечталась. Мужчина со стальными яйцами оказался ублюдком и маньяком и фактически признался мне в этом.
Думаешь, я – убийца? Не повезло тебе, крошка. Хуже я, хуже.
Легкие вновь пустеют, я начинаю задыхаться, вспоминая его голос, признания и действия, но знаю, что никогда не подам виду того, что нахожусь на грани истерики, после пережитой эмоциональной встряски.
Любая бы сломалась на моем месте. Заныла и расплакалась бы. Практически любая, я в этом уверена. Отдалась бы как миленькая, ощутив напор и непоколебимую власть такого мужчины… но не я. Ему слабо сломать меня, только трахом на место и может поставить. Классная политика.
Затылок ноет от победного удара по носу Престона, кожу под ногтями саднит, искусанные им губы горят от боли и железного привкуса крови, и только спустя какое-то время, пока мы с Хассаном едем по утреннему Нью-Йорку, я понимаю, что он что-то мне говорит, пытается меня успокоить, унять внутреннюю дрожь, а я даже ничего не отвечаю. Молчу, словно язык прикусила, да только сделал это озверевший художник. В момент, когда Зейн накрывает мои холодные ладони своими, я одергиваю руки, и, смерив его уничтожающим взглядом, вскрикиваю:
– Не трогай, Хассан! Еще не хватало того, чтобы ты руки распускал!
– Я ему яйца оторву, Рика. Только скажи. Что он сделал? – сквозь зубы цедит Зейн, вызывая в моей груди лишь надменный смешок. Оторвет как же. Да этот Престон, в момент гнева становится копией халка, и я боюсь, что этот внутренний монстр от Хассана бы и мокрого места не оставил, хотя Зейн тоже довольно крепкий и натренированный атлет.
– Ничего, Зейн. Ни-чего он не сделал! – сжимая кулачки, твержу я, и быстро меняю тему, пытаясь прервать бесконечный поток мыслей о Престоне: – Ты куда меня везешь?
– Домой, Эрика. Мы почти приехали, – внимательно оглядывая мой взъерошенный вид, бросает Зейн, и тут же переключается на свой смартфон, оповещающий о новом сообщении.
– Отвези меня в штаб, Зейн. Не хочу сейчас одна находиться, страшно мне, не по себе как-то. Долбанная охрана спала, пока из меня, черт возьми, чуть душу не вынули! Как это понимать? Что у нас за агенты такие, которые допускают такой беспредел на задании? Они должны были охранять меня, как стая верных псов, а что в итоге? Пока плелись к парковке, я едва ли не стала жертвой «любовника»! Я надеюсь, у этого инцидента есть хоть одно стоящее оправдание… или наши чертовы боссы до сих пор считают Престона невинным ангелом, спустившимся с небес, и решили, что это мы так развлекаемся, и кричу я, потому что мне нравится, когда меня душат, мать его?! – мгновенно вспыхиваю я, замечая, как меняется Зейн в лице, пока выслушивает от меня часть грязных подробностей о том, что произошло на парковке. Хотя я итак знаю, что ему доложили краткий пересказ, иначе бы он не примчался бы за мной в аэропорт, и не смотрел бы на Престона так, словно мысленно сносит ему голову с плеч. Это, кстати, похвально. Я оценила его попытку, показать Джейдану, «кто в доме хозяин». Получилось на твердую четверку.
– Рика, мы во всем разберемся… – густые брови Зейна сдвигаются к переносице, пока его взгляд читает сообщение с экрана телефона. Сердцем чувствую, что новости не самые приятные, в воздухе застывает напряженная атмосфера, и абсолютная тишина, которую наконец нарушает, Зейн.
– Я должен кое-что сказать, – тяжело выдыхает Зейн, паркуясь на подземной парковке. Я выключаю чертово радио, внимательно уставившись на Хассана. Сердце пропускает удар, как только он твердо произносит:
– Когда тебе требовалась помощь, группа прикрытия нашла это, – глядя в точку перед собой, Зейн поворачивает в мою сторону экран, с открытой на всю диагональ фотографией. Нервно вскрикиваю, заглушая дикий возглас ладонью. Закусываю кожу, не в силах поверить в то, что произошло новое убийство. У меня такое чувство, словно на грудь положили не камень, а бетонную плиту, когда вглядываюсь в лицо девушки, закованное в новую позолоченную маску, украшенную рубинами. Тело девушки вдоль и поперек усыпано сверкающими алмазами, за их ослепительным блеском, едва различима ее кожа и искусный рисунок в стиле мехенди, где каждый завиток сделан с дотошной аккуратностью, а надпись: «Мактуб» на этот раз покрыта черными брильянтами поверх хны – теми самыми, что рассыпались перед панорамным окном, в момент нашей схватки с Ильдаром.
Недолго думая, я на выдохе озвучиваю свою предсказуемую догадку:
– Э-это Сальма? – тихо заикнувшись, спрашиваю я у Зейна, хотя ответ более чем очевиден.
Голова разрывается от мысли о том, что это могла бы быть я. Но… черт, если в момент убийства, Джейдан был со мной, то он действительно не является «ядовитым любовником». А вот черные брильянты на теле Сальмы вновь указывают на Ильдара, и я начинаю окончательно сходить с ума, перебирая вариант за вариантом.
– Да, Рика. Ее обнаружили в пустоши на выезде из города. Снова горы мусора. Снова анонимный звонок из телефонного автомата, рядом с которым ни одной чертовой камеры. Давай поднимемся в штаб и поговорим, – вкрадчивым, низким голосом, от которого веет холодном, произносит Зейн, и я на мгновение ловлю себя на мысли о том, что лучше бы провела вечер в одиночестве, чем в его компании. С другой стороны, воспоминания о том, как легко Престон прорвался в мою спальню, говорят о том, что мне сейчас ни в коем случае нельзя оставаться одной. Зейн молча берет меня под руку, когда замечает, что я спотыкаюсь на ровном месте – коленки дрожат и, делая шаг, я едва ли не падаю, до сих пор не в силах прийти в себя.
– Тебе нужен теплый чай, горячая ванна, Рика. Я о тебе позабочусь, – и вновь меня напрягают давно забытые нотки в его голосе. Он ко мне снова клеится? Думает один вечер, наполненный заботой, сотрет прошлое, где он изо дня в день обесценивал наши отношения и то, что я им действительно дорожила?
До самой двери я кусаю губы, с горечью осознавая то, что не смогла спасти Сальму Рами. И, несмотря на все те неприятные чувства, что я ощущала к журналистке, мне очень жаль, что она повторила участь Марьям и Алии. Слов нет, болит сердце за всех молодых и невинных девушек, которые могут попасть на крючок «ядовитого». Перебирая новые варианты убийц, строя нереальные и мнимые версии произошедшего, я вдруг ловлю себя на простой мысли: что, если все это время, мы все искали его не там? Что если черные брильянты на теле Сальмы, вовсе не дело рук Ильдара – он же не настолько глуп, чтобы так открыто подставить себя… что если, кто-то очень хотел, чтобы выглядело так, словно Видад убил Сальму?
– Что думаешь, Зейн? Есть еще подробности? – тихо спрашиваю я, опускаясь за барную стойку и отпивая горячий какао из кружки. Штаб погружен в напряженный полумрак – сейчас мой организм настолько истощен, что я не способна воспринимать яркий свет, громкие звуки и слишком много информации. Однако на разговор с Зейном меня должно хватить.
– Пока нет, – Хассан нервно постукивает ногтями по столу, по-прежнему неотрывно глядя на мои искусанные губы. Молча огибая стол, он подходит ко мне вплотную и бесцеремонно тянет на себя ворот моей толстовки, не на шутку пугая. Пристальный взгляд Хассана и его беспардонное внимание к красным отметинам, оставленным Престоном на шее, заставляют мою кожу вновь вспыхнуть от боли и нахлынувших о неприятном вечере воспоминаний. Инстинктивно, в попытке защититься, я толкаю его со всей дури: ноздри Зейна раздуваются от ярости, когда он по инерции отступает на два шага назад. Безумный взгляд бегло скользит по моему телу и меня вновь начинает потряхивать, когда я ощущаю враждебный настрой Зейна, несмотря на то, что догадываюсь, в чью сторону направлена его ярость.
– Он ублюдок, – выплевывает Зейн, вновь оттягивая ворот моей толстовки, на что я нервно толкаю его второй раз и, ощетинившись, отрезаю:
– Не трогай меня! Сколько раз повторить?
– А ему ты дала себя трогать, Рика? Что еще ему позволила? Душил он тебя с твоего позволения?! – рявкает Зейн, пока я прикасаюсь кончиками пальцев к своей шее. Открывая фронтальную камеру в телефоне, бегло окидываю взглядом покрытую красными отметинами кожу: в туалете самолета мне было не до моего внешнего вида, и красных меток Джейдана на своем теле я не заметила.
– Разумеется, нет!
– Скажешь, что не спровоцировала его, да? Я тебя прекрасно знаю. Еще скажи, что не виляла перед ним своей задницей, и не завлекала в свои сети, призывно стреляя своими бесстыжими глазами! – ударяет по столу Зейн, заставив меня захлебываться воздухом от возмущения. Нет, ну в своем уме Хассан? Ты кто такой, чтобы меня отчитывать?
– Да кто ты такой, чтоб отчитывать меня, Зейн? Пусть и стреляла, тебя то это касается? Наши отношения уже несколько лет в прошлом, избавь меня от своей заботы! – вновь защищаюсь я, скрещивая руки на груди. – Что вам всем от меня нужно? И никого я не завлекаю специально! Мне никто не нужен, слышишь? Никто! Никто! Никто… – отчаянно кричу я, и, спрыгнув со стула, намереваюсь побежать в ванную, но Хассан ловит меня, крепко сжимает плечи и плавно прижимает к холодильнику, внутри которого тут же что-то падает.
– Детка, не лги себе, – мягко заявляет Зейн, глядя мне в глаза так, словно пытается прочесть мою душу, но получается это у него весьма хреново, так как я полностью ухожу в себя, закрываюсь. Обнимаю себя руками, пока он прижимается к моим скулам губами… отчаянно всхлипываю, но не от удовольствия, а от того, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о прощальном поцелуе с Джейданом, в котором он лишил дыхания, поставил меня на место, и так много сказал, не произнося ни слова. Целовал меня так, словно в последний и в первый раз одновременно. Убийственно, умопомрачительно нежно и страстно – как будто не меня целовал, не Эрику Доусон, а музу свою голубоглазую: из-за нее я никогда не стану спать с Джейданом.
Даже если влюблюсь, даже если не окажется он маньяком. Мне гордость не позволит стать всего лишь «заменой», «тенью» той девицы, что действительно будоражит его разум. Даже на меня он не смотрит с той одержимостью, как на ее глаза, молча взирающие на него с «живых» картин… смотрит так, словно готов весь мир положить к ногам этой девушки.
Не смогу я так. Не надо такого «счастья».
«Ты не оригинал, Рика», – в подсознании вновь вспыхивают слова, благодаря которым в моем сердце вновь вспыхивает ненависть к Джейдану.
– Эри, я так скучаю по тебе, – срывающимся тоном шепчет Хассан, плавно прижимаясь к моему телу своим, и к бедрам в том числе. Вижу, как по мне он скучает. Потрахаться хочет, в очередной раз сравнить с другими? Самому не тошно? Как они меня все достали! Мне действительно хочется сейчас простых теплых объятий, сильного мужского плеча, и крепких рук, в которых я почувствую себя слабой, защищенной. В которых позволю себе стать уязвимой, снять защитный кокон, и раствориться, хоть на мгновение… но это все бред, я всю жизнь убеждаю себя в том, что мне этого не нужно. Отталкиваю Зейна, и ощущаю, как мужчина снова пытается прижать меня к себе, и, черт возьми, сил моих сопротивляться больше нет; мышцы, налитые свинцом, отказываются слушаться. Обмякаю в его руках, словно кукла, позволяя покрывать свое лицо короткими, влажными поцелуями, мысленно представляя, как завтра их продезинфицирую. От участи быть зацелованной Зейном до отвращения, нас спасает только видеозвонок из генерального штаба, и мы оба вздрагиваем, слыша характерную мелодию. Зейн резко отстраняется от меня, и, сдувая невидимые пылинки со своей рубашки, включает видеосвязь: на экране появляется лицо Мэтта, и его суровое выражение не сулит никаких позитивных новостей.
– Эрика, ты в порядке? Мне доложили об инциденте с Престоном, – официально-деловым тоном интересуется отец, но, судя по обеспокоенному взгляду, он действительно переживает за меня. Сердце согревается теплом, и я думаю, что лучшим вариантом было бы отправиться домой к отцу и брату.
– В порядке, Мэтт, – сначала спокойно отвечаю я, стремительно переходя на неудержимые претензии к нему, к Смиту и остальным слепым боссам. – Даже если Престон и не маньяк, он опасный человек, как вы не понимаете? Почему меня никто не слышит? Он, черт возьми, практически признался, что убийца! Я хочу дать показания! Он угрожал мне! Пытался изнасиловать…
– Кхм, – выразительно откашлялся отец, поглядев на меня исподлобья. – Рика, завтра ты, конечно, можешь прийти в участок и дать показания. Мне очень жаль, что между вами случился подобный эпизод, но честно говоря… вряд ли это закончится так, как ты хочешь. У тебя к Престону личная неприязнь: он у тебя то маньяк, то насильник. Я и сам его недолюбливаю, и руки чешутся оторвать голову за то, что он повел себя так недостойно, но он…
– Он под крылом Смита? Его внебрачный сын или кто? Что за неприкосновенность Престона? Какого черта, я хочу знать! Кто он, что он такое! Почему даже ты его защищаешь, когда он чуть было не изнасиловал твою дочь! Внуков захотелось, я не поняла? – возмущаюсь я, ощущая, как пылает внутри вся грудная клетка.
– Рика, тебе нужно успокоиться. Да, Престон действительно является неприкосновенной личностью, и я даю тебе стопроцентную гарантию того, что он не является серийным маньяком. Надеюсь, ты обдумаешь эту информацию и немного поумеришь свой пыл, дорогая.
– Почему ты не можешь сказать, почему? Зейн знает?
– Нет, – вместо отца бросает Хассан.
– Не положено, Рика. Есть конфиденциальная информация, есть устав и правила, которые нельзя нарушать. Разве ты не знаешь, солдат?
– Не солдат я! Я агент, черт подери, который отчаянно пытается найти преступника! А чем занимаетесь вы – мне непонятно! И чем занималась спасательная группа, когда меня насиловали – тоже… – звенящим от злости и уязвленной гордости голосом, заключаю я.
– Сейчас ты в безопасности, Эрика. Рядом с Зейном. Хассан, будь добр, присмотри за ней, чтоб глупостей не натворила. А теперь перейдем к делу. Докладываю новые подробности убийства. Есть улика, косвенно указывающая на то, что «ядовитый любовник» – Престон.
– Ты сам себе противоречишь!
– Подожди ты, Рика. Послушай, точнее прослушайте оба запись из неопубликованного интервью Сальмы Рами, – я вздрагиваю, как только пространство наполняет низкий с хрипотцой голос Джейдана:
– Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле, является зеркалом для наших душ. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку, можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри.
Голос Престона тут же сменяется женским тоном Сальмы Рами:
– Браво, вы еще и философ. Я заинтригована. Извиняюсь за неудобные вопросы, но я так работаю. У каждого свои методы.
А потом отец выводит на экран позади себя новую фотографию – лист с текстом, написанным от руки, почти слово в слово повторяющего то, что только что произнес Джейдан в интервью:
– «Людям свойственно находить порок, разврат и несовершенства даже в святыне. Искусство остро подчеркивает то, кем мы являемся на самом деле, является зеркалом для наших душ. Прекрасное и отвратительное имеет очень тонкую грань, запечатлеть которую дано не каждому, единицам, избранным. Именно потому, как мы смотрим и понимаем те или иные произведения, стихи, картины, музыку, можно судить о нас самих. Творец открывает нам душу, но если мы пусты, то не видим в ней ничего, кроме грязи. Наши мысли и восприятие – это отражение той мерзости, что каждый носит внутри, и чем они чернее, тем я ближе к вам. – Ядовитый убийца», вслух читаю я, и по мере продвижения по тексту понимаю, что больше не единого глотка сладкого какао в меня не влезет.
– Эта записка была найдена на месте преступления? – нервно выдыхая, интересуюсь я.
– Именно. Была зажата в ладони Сальмы, – задумчиво поясняет Мэтт, в то время как Зейн пробегает взглядом по растянутым на экране строкам. Черт возьми, полный взрыв мозга. Брильянты указывают на Ильдара, записка – на Престона. Что-то мне подсказывает, что чертов «ядовитый любовник» – ни один из них, и кто-то виртуозно водит нас за нос, создавая фальшивые улики, словно прекрасно знает, с кем имеет дело.
– А вот Ильдар покинул Америку и, скорее всего, мы его нескоро увидим. Он объявлен в международный розыск, ведутся переговоры с властями Анмара, но пока они тоже занимаются выяснением его местонахождения. Оперативники провели обыск в доме Ильдара, и обнаружили портреты Марьям и Алии, но в запечатанном и упакованном виде. Похоже, он собирался переслать их кому-то, но не успел или передумал. Анализ с установленных камер и отслеживающих устройств в его доме, показал, что Ильдар заметил слежку. За сутки до вылета в Вегас он сменил гаджет, в который ты установила чип. Убийца он или нет, мы выясним. Есть еще одна прорабатываемая версия. Но пока информация секретна, и разглашать я ее не могу. Очень жаль, что мы упустили Ильдара, Эрика. Никто тебя не винит, и ситуация нестандартна, но его исчезновение ставит в тупик всю операцию.
– Допросите Престона. Это он выполнял для Видада заказы. Возможно, Ильдар говорил ему или как-то объяснял свои странные пожелания видеть в личной коллекции портреты мертвых девушек.
– Ты думаешь, мы этого не сделали? Престон не знает, кто конечный заказчик. Вернемся к тому, что у нас есть и к «ядовитому любовнику». Судя по последним данным, Ильдар купил одно ожерелье, что подарил тебе… в «Лакшери корп» такая модель была выпущена только в двух экземплярах, и одну из них купил Видад, а другую бедный мужчина, живущий на отшибе Квинса – мы его допросили, и выяснили, что его заставили купить и передать данное колье третьему лицу. Он его видел только в темноте и не запомнил. А теперь слушай внимательно, колье, которое было порвано на тебе, и брильянты из второго экземпляры, очень похожи, но являются частями двух разных украшений. Так что одно из двух – либо Видад купил два ожерелья, и таким образом решила нас запутать, либо убийца не он… этот человек, то есть «ядовитый», хорошо осведомлен о том, какие покупки совершает Ильдар в «Лакшери корп».
– Кажется, «ядовитый любовник» делает нас всех, – озвучивает мои мысли вслух Зейн. Я закрываю лицо руками, потираю пульсирующие болью виски… с ума сойти можно.
Понимая, что у меня не остается уже никаких моральных сил все это выдерживать, усталой походкой плетусь к дивану и просто падаю в мягкие подушки, наплевав на новую информацию от Мэтта. Сквозь оглушающий звон в ушах, слышу голоса отца и Зейна, и сворачиваюсь в позу эмбриона, до сих пор периодически вздрагивая от страха, пробужденного внутри Джейданом и снарядом фейерверков.
Со времен Анмара и того жуткого дня, у меня лигирофобия – боязнь салютов. И это совсем не смешно, когда осознаю, каким воспоминанием она вызвана.
Не понимаю, что случилось с Престоном, и как из сдержанного и хладнокровного художника, он превратился в истинного зверя, который хотел урвать свое, приложив любую силу.
Где-то в глубине души, я, конечно, хотела его, до безумия, сильно… одержимо, но блокировала эти чувства, желая куда больше других проявлений человеческих чувств: заботы, ласки, немой нежности… я получила ее от него только в тот миг, когда прижался ко мне носом, поцеловав возле самолета… клянусь, я слышала и ощущала, как гулко в тот миг билось его сердце, и кричало оно не о срасти и похоти, а о желании забрать меня в свою берлогу, прижать к себе. Возможно, успокоить. Дать мне тепло и защиту, а не этот пиз*ец, что произошел на парковке.
Все, что я могу сделать сейчас – это забыть этот вечер и ночь, эту омраченную таким жутким событием свадьбу, как страшный сон, и передать дело в руки Зейна – я нахожусь на грани, и сдаюсь, прекрасно понимая, что больше я в этом деле бессильна. Находясь на мушке маньяка, все, чем я могу помочь, это стать его приманкой, но с такой заторможенной оперативной группой, подобное слишком рискованно.
Я почти проваливаюсь в безмятежный сон, когда Зейн садится на диване и накрывает меня телом, прижимая к себе. В груди нарастает ледяной ком, достигает горла, и на мгновение, я хочу истошно разрыдаться…
– Я сильная, – шепчу, засыпая я, ощущая, как Зейн мягко целует меня в щеку. Почти не противно. Просто хочется перебить эмоции от Престона, другими, прямо противоположными, и Зейн сейчас просто попадает мне под руку, удовлетворяя мою потребность в том, чтобы ощутить себя в безопасности.
– Ты сильная, Рика. Спи, моя сладкая. Я пойду на другой диван, но ночью глаз с тебя не спущу.
– Хорошо. Спасибо, Зейн, – меня засасывает в долгий, полный тревожных снов мир, где Джейдан рисует мою жизнь взмахами своих кистей.
* * *
Утром я просыпаюсь от запаха омлета с ветчиной и грибами. Хассан колдует на кухне, а я вдруг отчетливо понимаю, что завтрак в компании Зейна – наименьшее из моих желаний. Мечтаю о том, чтобы незаметно пройти в ванну, принять контрастный душ, надеть чистую и красивую одежду, но Хассан, как чувствует, что я проснулась и тут же поворачивается ко мне, демонстрируя свой обнаженный торс без рубашки. Когда-то я знала каждую родинку на его теле, а теперь нет желания разглядывать ни его мышцы, ни его шрамы, ни его родинки, которых касались мои губы в порыве страсти. Снежная королева – все же это про меня. Как бы неприятно не было в первое время, после его измен, сейчас я абсолютно равнодушна к Хассану, как к мужчине. Думаю, даже если он разденется, и я увижу его колом стоящий член, который находится у него в боевой готовности со вчерашнего вечера, я даже не охну. Может, потому что по моей жизни потоптался Престон с его чертовыми острыми ощущениями, связыванием в плотные наручи и рисованием моего портрета? К черту его, не могу больше. Из-за него я провалила операцию, упустила Ильдара. Отец практически сказал это вслух. Мне дали два выходных, чтобы я собралась морально, но для чего мне собираться? Я не глупая и прекрасно понимаю, что практически получила отставку. Я не справилась. Упустила Сальму, Ильдара. Неудачница. Валялась в пыли под Престоном, вместо того, чтобы заниматься наблюдением за Видадом.
Мне необходимо отвлечься, просто вычеркнуть хотя бы на сутки все мысли об убийце и собственной никчемности. Займусь тем, что, по всей видимости, у меня получается лучше, чем спасать мир и ловить преступников.
С Мэл я заключила рекламный контракт, согласно которому в течение месяца должна публиковать фотографии в ее платьях. Нет, я, конечно, могу носить и другие аутфиты, просто, если это платье – оно должно быть именно от новоявленной миру миссис Саадат. Что ж, пора забрать все обещанные мне Меланией платья, позвонить фотографу и устроить съемку в Центральном парке.
– Ри, я приготовил тебе завтрак, – расплываясь в мягкой улыбке, Зейн подцепляет лопаткой омлет, и, перевернув его в воздухе, опускает на тарелку. – Доброе утро, детка.
– Я тебе не «детка», Хассан. И сегодня на завтрак я хочу овсянку. Прихвачу в Старбаксе по дороге. У меня много дел по моделингу – совсем я его забросила, мы же не хотим, чтобы кто-либо начал сомневаться в моем прикрытии? Возможно, оно скоро станет моей единственной работой. Так что я воспользуюсь выходными, которые мне предоставило Управление с пользой, – резко отвечаю Зейну и, хватая из шкафа юбку, майку и кардиган, скрываюсь в ванной, намеренно игнорируя недовольное, оскорбленное и униженное выражение лица Зейна.
А что он хотел? Что за свой чертов омлет, он заслужил минет? Что я должна вдруг растаять и кланяться ему? Лучше бы завтраки готовил, пока мы встречались. Все мужики такие. Одумываются и начинают что-то предпринимать, когда уже слишком поздно.
Из штаба я буквально сбегаю, невзирая на тщетные попытки Зейна меня задержать. Первое время, даже кажется, что он ринется за мной, но ума хватает не трогать меня. Выдыхаю я только, когда сажусь в такси – так торопилась, что даже в Старбакс зайти не успела. И честно говоря, мой урчащий желудок очень недоволен тем фактом, что я так беспардонно отказалась от завтрака Зейна, но ничего. Перекушу в студии у Мелании, наверняка на первом этаже офисного здания есть кофейня… будучи уверенной в том, что в офисе Мелании мне нужно только забрать платья на первую неделю, и это не займет много времени, я, лишив себя завтрака, поднимаюсь на пятнадцатый этаж, где и находиться «MalaDgha».
– Доброе утро, мисс Доусон, – приветствует меня ассистентка начинающего модельера – симпатичная девушка, чем-то напоминающая мне Энн Хэтуэй времен фильма «Дьявол носит Прада». Правда, этот офис можно назвать ангельским – в пространстве преобладают светлые тона, царит полнейший порядок и почти скандинавский минимализм, не считая стен, украшенных эскизами платьев, в посеребренных рамках. Здесь приятно находиться, и наконец, я впервые за последние двенадцать часов, чувствую себя в безопасности – возможно, потому что мне кажется, что, когда вокруг так много народу, ничего не произойдет.
– Доброе утро, Кэйси, – прочитав табличку на ресепшен, обращаюсь я, и девушка тут же предлагает мне присесть на удобный бархатный диван, расположенный в холе офиса.
– Чай или кофе для вас, мисс Доусон? Выпьете, пока я готовлю для вас варианты платьев?
– Они еще не готовы? Да, не откажусь. А у вас есть круассан? – со смешком добавляю я, ощущая, как бунтует желудок.
– Кэйси, ты можешь идти работать. Я сам угощу гостью кофе, – слегка напрягаюсь, услышав мужской голос, раздающийся со стороны. В лице говорящего узнаю мужчину, которого заметила на свадьбе Мэл и Джареда. Наконец он представляется, протягивая мне руку:
– Джадир Мааб, – трудно оценить его внешние качества. Есть в нем что-то отталкивающее, противное, и привлекательное одновременно. Может, все мужчины с востока наделены подобной энергетикой и противоречивой внешностью? Я не знаю. Уверена, многие женщины сочли бы его симпатичным и даже обаятельным, но я автоматически считываю с лица Джадира напрягающие меня микрожесты: тонкие для Анмарца губы застыли в притворно-вежливой улыбке, уголки которой едва заметно стремятся вниз, в те моменты, когда он забывает держать ее через чур напряженными мышцами лица. В момент, когда я жму его руку, мужчина касается моего запястья кончиками своих пальцев, что говорит о его желании войти в мою зону комфорта, причем довольно быстро. Подсознательное или сознательное это желание? Вопрос сложный. Кто он, что он? Выяснением этих вопросов я и займусь. Черные глаза, больше похожие на два темных колодца из популярного фильма ужасов, не говорят мне ровным счетом ни о чем, поскольку Мааб, судя по всему, и сам обладает навыками, помогающими ему оставаться закрытой книгой, однако, судя по тому, что мне удалось заметить – далеко не в совершенстве.
– Эрика Доусон, – спешу представиться и, быстро пожав его руку, спокойно одергиваю, стараясь не выдавать своего раздражения, вызванного его прикосновением к венам на запястье. – Кажется, я видела вас на свадьбе, Джадир. В ближнем кругу жениха, если не ошибаюсь? – небрежным тоном интересуюсь я, пока наблюдаю за размеренными движениями Джадира, подставляющего чашку в автомат для кофе.
– Еще позавчера хотел познакомиться с вами, Эрика. Не буду скрывать, в своем платье вы затмили всех, кроме невесты, – делает ненавязчивый комплимент мужчина, и когда я опускаюсь на диван, ставит на столик передо мной черный кофе и вазу с восточными сладостями. – Угощайтесь. В Нью-Йорке такого не найти.
– Лично привезли из Анмара? – интересуюсь я, но притрагиваюсь только к кофе, продолжая тщательно наблюдать за Джадиром, излишне жестикулирующим левой рукой – признак неискренности. То, что сейчас он играет какую-то роль, а не является самим собой, не подлежит сомнению. Делаю глоток терпкого кофе, глубокий и насыщенный аромат будто пронизывает меня насквозь – с первого глотка я узнаю арабский кофе. Невероятно крепкий, раскрывающийся на языке и в горле невероятными вкусовыми оттенками.
– О да, – кратко отвечает Мааб, скрещивая руки на груди и тут же опускает их, пряча ладони в карманы: ему явно не нравится, что я задела тему его родной страны.
– Скучаете по родным местам, находясь здесь по работе? Вы – телохранитель наследника? – строя из себя глупую дурочку, часто хлопающую ресничками, наконец зажимаю предложенный Джадиром мармелад кончиками пальцев, отмечая то, что взгляд Мааба мгновенно опускается к моим коготкам, вонзившимся в мякоть рахат лукума.
– Поверенный шейха Бин Рашид аль-Саадата. Я давно веду многие дела шейха в Нью-Йорка, а теперь и решаю вопросы Джареда, в такие моменты, когда он вынужден отойти от бизнеса. Бывает это не так часто, но думаю, вторая свадьба на родной земле – весомый повод для того, чтобы взять выходной, – поясняет Мааб, и я отчетливо замечаю, как слегка приподнимается его верхняя губа, когда он говорит о Джареде – Мааб явно испытывает неприязнь к наследнику. Да только есть разница между неосознанной завистью и откровенным отвращением – что именно чувствует Джадир, мне неизвестно, но его слова и невербальная мимика заставляют меня ощутить сжимающее грудь чувство тревоги. Неужели Джаред не замечает, что держит возле себя завистливого «крысеныша»?! – Приходится распутывать дела наследника, пока Джаред и Мэл стоят на пороге начала нового и счастливого этапа в их жизни.
– А в агентстве Мелании чем занимаетесь? Бариста подрабатываете? Кстати, кофе отличный, – обольстительно улыбаюсь Маабу, провоцируя Джадира снять все свои маски. Не знаю, зачем это – я ведь не на задании. Привычка или внутреннее чувство необходимости в том, чтобы составить психологический портрет приближенного к Саадату? Или жажда покопаться в восточном мужчине, а может и болезненная, заложенная в генах, тяга к подобному типажу?
– Спасибо, Эрика. Не многим женщинам я делаю кофе лично, – Мааб сжимает в левой руке стакан воды, и это сдерживает его импульсивные движения. Я заливаюсь смехом, скептически размышляя о том, что кофе сделал мне не Джадир, а автомат.
– А каким делаете?
– Особенным, Рика, – не моргая, произносит Мааб, глядя мне прямо в глаза. Нервная дрожь проходит по моему телу, и от неожиданности я едва не роняю чашку с кофе на стол, вовремя удерживая ее за ручку. Осознание того, что пальцы и мышцы рук начинают слабеть, приходит не сразу. Ощущение, как будто я нахожусь на яхте, и у меня внезапно началась «морская болезнь». Укачивает жутко, мир вокруг начинает потихоньку вращаться вместе с моим собеседником. Джадир Мааб начинает слегка плыть перед глазами: свое состояние я списываю на последствия после перенесенного стресса. Фейерверк, напавший на меня Престон, убийство Сальмы – хочешь не хочешь, а начнешь медленно сходить с ума.
– Вам нехорошо, мисс Доусон? – Джадир приподнимает бровь, и когда я вновь поднимаю на него взгляд, то замечаю, что его улыбка выглядит сейчас вполне искренней: довольной, удовлетворённой. Словно все идет по какому-то расписанному им плану, в котором я внезапно стала главной героиней. Но уже слишком поздно для того, чтобы бить тревогу.
Клетка уже захлопнулась.
– Где Кейси? Я тороплюсь… – невнятно бормочу я, ощущая, как на плечи опускается неимоверная усталость, а язык едва движется, весь рот нетерпимо «вяжет». – Кейси! – пытаюсь позвать хоть кого-нибудь я, слишком поздно понимая, что все эти симптомы не могут быть последствием вчерашнего стресса. Этот гад что-то подмешал мне в долбаный кофе, и судя по моему состоянию это ударная доза снотворного. Но зачем поверенному шейха Саадата усыплять меня? Зачем? Может все это глупая случайность?
– Кейси не придет тебе на помощь, моя милая, – жестким тоном проговаривает Джадир, и ставит стакан с водой на стол, подхватывает меня за подмышки, когда я собираюсь безвольно упасть на диван. – Никто не придет.
Я отчаянно хочу закричать, позвать на помощь, но вместо этого закрываю глаза.
Я хочу сопротивляться, брыкаться, делать все, чтобы оставаться в сознании, но я не способна пошевелить даже кончиками пальцев: приятная мгла царства Морфея накрывает меня с головой, засасывает в водоворот, из которого невозможно выбраться самостоятельно.
Лишь где-то в глубине души, я понимаю, что из этого состояния меня может только «выплюнуть» на берег реальности, но не будет ли поздно?
Не слыша последние слова Мааба, я погружаюсь в глубокий сон: сознание сковывает ледяными щупальцами, лишающими меня возможности сопротивляться.
Я абсолютно беспомощна сейчас, незащищена, и обнажена душой, и нахожусь в лапах незнакомого мне мужчины, которому почему-то понадобилось срочно меня усыпить.