Глава 11

«Самый темный час – перед рассветом».

П.Коэльо

Рика

– Проснись, спящая красавица. У нас с тобой еще очень много дел. Эрикааа, – тягучий мужской голос врывается в пребывающее в дурмане сознание, болезненно отзываясь резкими спазмами в висках. Я не могу открыть глаза, даже простой вдох дается с трудом. Мир вокруг погас, спрятался в кромешной тьме, и как ни странно эта обволакивающая мгла успокаивает меня, качает в своих объятиях, защищает. Я позволяю тьме увлечь меня глубже, растворяясь, отсекая ненужные мысли, страхи, сомнения… Я плыву в теплой воде…

– Эрикаааа – снова навязчивый голос со всех сторон, и я выныриваю. Тело ощущается неправильно, точнее, практически не ощущается. Озноб, холод, затхлый запах сырости и пыли; звенящим эхом отскакивающие от стен звуки шагов, скрип и треск. И еще какой-то звук, который я не могу определить. Так обычно барабанит проливной дождь в окно. Но я точно помню, что, когда выходила из штаб-квартиры, светило яркое солнце и на небе не было ни облачка, только чистая бесконечная синева. Я хочу вернуться в то мгновение и остаться в нем. Случилось что-то ужасное, непоправимое. Я не должна быть здесь. Я не знаю где это «здесь» и не хочу знать.

Но, похоже, у меня нет выбора.

– Эрика, – плавная тягучесть уходит из интонаций голоса мужчины. Он становится неприятно-резким, шипящим. – Открой глаза, моя shaeir. Тебе же не нужно переводить? Ты знаешь, что означает shaeir, маленькая кемарская беглянка?

Конечно, я знаю. Несмотря на сумятицу спутанность в мыслях, я понимаю, что он мне говорит… Shaeir. Муза. Я облажалась… или облажалась группа сопровождения, которая должна была охранять меня. Откуда сукин сын знает про Кемар? Это закрытая информация… Только Ильдар знал. Ильдар… Упорно держу глаза закрытыми, пытаясь понять, где я, и что происходит через органы чувств: обоняние, слух, осязание. Это сложно, учитывая, что мои конечности онемели от долгого нахождения в одном положении или же ублюдок что-то ввел мне. Возможно, тот самый яд, которым отравил Марьям и Алию.

Но плотные веки не спасут меня от реальности, не защитят от неприглядной и страшной истины. Я все-таки попалась, словно глупая девчонка. Он что-то добавил в кофе. Да, именно терпкий глубокий вкус кофе стал последним моим воспоминанием, прежде чем, я словно выключилась, провалившись в беспамятство. Мой разум анализирует факты, в то время как отчаянно надеющаяся на чудо часть меня, подкидывает варианты, в которых мое нахождение – всего лишь недоразумение, и Джадир Мааб отвез меня к себе, когда я почувствовала себя плохо, или на худой конец, он безумно влюбился в меня с первого взгляда и похитил, чтобы … Чтобы – что? Изнасиловать? Убить? Отравить? Покрыть мое тело арабской вязью, нацепить на лицо маску, а на шею бриллиантовое ожерелье?

Надежда умирает, когда я слышу механические щелчки полароида. Ублюдок начал свое грязное дело. Надеюсь, ему нравится то, что он видит, потому что он еще не знает, что ждет его за убийство спецагента. Нутро обдает холодом и острой болью. Я сейчас действительно размышляю о своём уже почти свершившемся убийстве?

– Эрика, я вижу, что ты очнулась. У нас впереди много времени, чтобы узнать друг друга лучше, – обманчиво мягким голосом произносит Джадир. Он где-то близко, мне даже кажется, что я ощущаю его звериный запах, прорывающийся сквозь нотки приторного парфюма. Шаги совсем близко, снова звук затвора фотоаппарата. Пытаюсь пошевелить рукой, прикладывая максимум усилий, но мне удается лишь слегка сжать кончики пальцев. Если бы в моих венах был яд, я бы испытывала боль? Или нет? Что, вообще, чувствуешь, когда тебе остаётся жить несколько минут, понимая, что не существует ни одного единого шанса на спасение. Один на один с сумасшедшим, серийным маньяком, который все уже решил и выбрал тебя по каким-то своим безумным критериям. Я чувствую, как закипают слезы в глазах. Мой страх ничто по сравнению с осознанием, что Алия пережила это. Моя красивая, весёлая, нежная Алия. Словно мало ей было горя и трагедий. В пятнадцать ее украли из родного дома и продали бедуинам, а те перепродали в «Шатры Махруса», где мы с ней и встретились. Мне повезло, и я всего несколько дней пробыла в аду. Меня и нескольких девушек отбили американские спецслужбы во время аукциона, но многих ублюдки успели спрятать, вывезти практически под пулями. Алия была в числе пропавших без вести. Только спустя пять лет Ильдар помог разыскать ее. Алию привезли в реабилитационный центр в ужасном состоянии, и мы вместе выхаживали мою подругу. Потом он дал ей работу, образование, будущее. Поэтому я отказывалась верить, что Ильдар способен на убийство. Однажды он спас меня, потом я стала свидетельницей спасения Алии.

И все-таки я не чувствую облегчения, понимая, что «Ядовитый любовник» не Ильдар Видад – я итак это знала. Джадира Мааба не было в списке подозреваемых. Полиция штата, ФСБ, ЦРУ – ни одна из работающих совместно служб не выявила причастности Джадира Мааба к делу «Ядовитого любовника». И пока власти пытались вычислить убийцу, он наблюдал и насмехался, чувствуя собственное всесилие и безнаказанность.

– Такая красивая, моя shaeir, – шумно вздыхает Мааб, приседая рядом со мной. Под его ногами скрипит песок. Мое воспалённое воображение сказывается на обонятельных рецепторах. Я улавливаю едкий запах серы, словно около меня находится демон, сбежавший из преисподней. И я недалека от истины в своих сравнениях. Я в руках Дьявола, и он может сделать со мной все, что угодно.

Мааб прикасается к моей ладони, но это ощущение почти незаметно, словно лёгкое дуновение ветра. И все-таки я чувствую, как дрожь отвращения проходит по моему онемевшему телу. Я снова с отчаянным остервенением пытаюсь дернуть рукой или ногой, и почти справляюсь, сдвигая бедра. Ужас клокочет в горле, вырываясь хриплым стоном. Я абсолютно обнажена, и лежу на грязном жестком пыльном полу. И этот больной придурок пялится на меня и снимает на полароид.

Я распахиваю глаза и сначала вижу только плотный туман, разливающийся радужными бликами. Что-то сковывает мое лицо, когда я пытаюсь глубоко вдохнуть, давит на переносицу и лоб, сжимает затылок, как в стальных тисках. «Я в маске», – с леденящим душу страхом понимаю я. Нет. Нет. Я не могу умереть так. Только не так. Я ничего не успела… Я не хочу.

Я знаю, что Алия и Марьям думали так же в последние минуты своей жизни, и до последнего надеялись, что кошмар закончится, что их спасут, защитят, вырвут из лап больного извращенного ублюдка. А я не верю в спасение. Надеяться сейчас нужно только на себя. Выиграть время, но как? Во рту пересохло, горло горит, язык распух, а значит, диалога с маньяком не получится. Мысли постепенно проясняются, и я отчаянно цепляюсь за те факты, что мне известны. Ядовитый убийца вступал в отношения со своими жертвами, не убивал их сразу, а присматривался, изучал, соблазнял, дарил подарки. Что дает мне это знание сейчас? По каким-то причинам убийца решил нарушить свои планы. С Сальмой он тоже действовал спонтанно. Если я пойму почему, то смогу ли использовать это знание против него?

– Ты видишь меня, Эрика? Давай, напрягись. Я хочу, чтобы ты не только слушала, но и смотрела. Это очень важно, ощущать зрительный контакт. Мне нужны твои эмоции, моя shaeir. Все до единой. Я возьму у тебя то, что ты не отдала своему художнику. Я видел, как отчаянно ты сражалась. И проиграла, – он ненадолго замолкает, и его тень накрывает мое скованное маской лицо.

Я часто моргаю, смахивая слезы, которые непроизвольно текут из глаз. Туман постепенно отпускает, рассеивается, позволяя мне увидеть склонившегося надо мной Мааба. Он выглядит уверенным, сдержанным, полностью контролирующим каждый жест, движение, мимику лица. Он чувствует себя хозяином положения и торжествует. Я вижу, как горят триумфом его глаза, скрытые линзами. Неестественно четкая темная кайма радужки и насыщенный небесно-синий свет. Широкие зрачки, из которых сочится его звериная суть. Этот мужчина не безумец. Нет. Он садист и убийца, который испытывает сексуальное удовольствие от мучений и беспомощности жертвы. Он наслаждается игрой, смакует каждое мгновение.

– У тебя очень красивые глаза, Эрика, – произносит он, улыбаясь уголками губ. Его зрачки расширяются еще сильнее, поглощая мою волю, оставляя только липкий страх, который ледяным ознобом сотрясает мое обнажённое тело. – Необычные, чистые, мятежные. Ни у одной из моих shaeir не было таких. Они завораживают, околдовывают. Даже художник не устоял. Мы, творческие люди, очень падки на уникальную красоту. Она приносит эстетическое наслаждение, ее хочется увековечить, сохранить нетленной, попробовать, вкусить.

Я дергаю головой и к моему удивлению, мне удается немного сдвинуться назад. Онемение в руках и ногах сменяется сильным покалыванием, словно тысячи игл одновременно впиваются в мою кожу. Сдавленный стон боли вырывается из груди невнятным хрипом.

– Это не яд. Не надо бояться. Пока не яд, – уточняет ублюдок. – То, что ты чувствуешь – это небольшой откат от мощной дозы транквилизаторов. Через какое-то время станет легче, – ласково сообщает Мааб, поправляя мои волосы. Опустив глаза, я замечаю в другой его руке полароид, несколько снимков валяются на грязном деревянном полу. Я бегло осматриваюсь по сторонам, пытаясь понять, где нахожусь, и новая волна ужаса накрывает меня с головой. Марьям нашли в точно таком же месте. Может быть, это даже соседний дом. Я была там вместе с оперативниками, осматривала место преступления. Один из заброшенных домов в гетто с разбитыми окнами и разрушившейся мебелью. Свисающие со стен обрывки обоев, провалившийся в нескольких местах пол, осевшая крыша. Горы рухляди повсюду, скудное освещение, исходящее из светильника, который Мааб принес с собой и установил позади себя на деревянном стуле со сломанной спинкой. Я не ошиблась – на улице действительно идет дождь, струи воды стекают сквозь трещины на стекле, по подоконнику с облупившейся краской, и с монотонным звуком капают вниз, образуя на полу грязные лужи.

– Моргни, если слышишь меня, shaeir, – произносит Мааб, снова растягивая гласные. Я смотрю в его яркие синие глаза, за которым он спрятал свою чудовищную суть. Черную и грязную. Синий – цвет неба. Он возомнил себя Богом?

«Иди к черту», двигая губами, пытаюсь сказать я, и он самодовольно ухмыляется, словно прекрасно меня понял.

– Строптивая и неукрощенная, – резюмирует он. – Так даже интереснее. Нет ничего приятнее, чем обламывать шипы на дикорастущей розе, а потом сохранять ее совершенную красоту, спрятав за стеклом. Возможно, ты станешь моим лучшим трофеем. Я чувствую в тебе потенциал, которого не было в других. Ты не готова отдавать себя без борьбы – я ценю это в женщине. Мужчина – хищник по своей природе. Но не у каждого хватает смелости и ума реализовать свои инстинкты. Не каждый обладает тонким вкусом и умением проявлять свою сущность, не опускаясь до уровня грубого, примитивного обывателя. Не у каждого есть средства и связи, чтобы избежать наказания за содеянное. Ты думаешь, что стала случайной жертвой? Ошибаешься, shaeir. Случайность выбора исключена, если в игру вступает настоящий мастер. Ильдар оказался дилетантом, как и твой художник. У первого не хватило воображения, у второго финансовых возможностей и власти. Я обладаю всем перечисленным. И наша игра была бы длительной и обжигающей, имей я в запасе чуть больше времени. Как и любой не огранённый бриллиант ты нуждаешься во вложениях, кропотливом уходе и особом подходе. Ты бы сдалась мне… Сама. И все равно оказалась бы здесь. Ты не должна бояться, shaeir. Я не хочу причинить тебе боль. Боли не будет, я обещаю.

– М-мм, – это должно было прозвучать, как «мудак». Склонив голову набок, он пронзительно, не моргая, смотрит в мои глаза, любуясь, наслаждаясь, запоминая… Я сглатываю, мое горло печет, горит. Колющая боль в конечностях потихоньку затихает, я ощущаю, как кровь все быстрее циркулирует по венам, возвращая мышцам подвижность. Но я не спешу демонстрировать ублюдку, что снова чувствую свое тело. Застыв, я удерживаю его взгляд, не собираясь сдаваться без боя. Если мне суждено погибнуть в этом уродливом месте, то я должна знать, что сделала все, чтобы остановить «ядовитого любовника».

– Не выйдет, Эрика, – его улыбка выглядит печальной. Сочувствующей, словно ему действительно жаль меня. – Ты умрешь, как и другие. В рассветные часы, во время утреннего фаджра. Ты еще помнишь молитвы, Эрика? Уверен, что нет. Такие набожные и целомудренные на земле своих предков, ступая на родину Статуи Свободы, вы мгновенно отрекаетесь от всего, что наш народ чтит веками. Ты думаешь, я карал их, Эрика? Наказывал за то, что поддались похоти и алчности? Я расскажу тебе все, shaeir. Ты должна знать, что удостоилась великой чести примкнуть к моей коллекции прекрасных грешниц. Ты поймешь, насколько красиво и величественно все то, что я с тобой сделаю. Я войду в историю, как самый искусный убийца нашего грязного века, и вы тоже, мои shaeir, увековечите свои имена и грешные совершенные тела. Мы всегда будем вместе, как одно целое. Я дарую вам искупление, а вы мне – высшее божественное удовольствие. Мои щедрые дары вы унесете с собой, оставив мне незабываемые воспоминания.

Мааб поднимает своими мерзкими пальцами мой подбородок, проводит по краям маски, спускается на шею. Его взгляд отрывается от моих глаз и следует за движениями пальцев. Я содрогаюсь от отвращения, когда он дотрагивается до моей груди, сжимает соски, выкручивает их, меняясь при этом в лице. Меня трясёт от омерзения, когда я вижу его хищный похотливый оскал.

– Ты создана, чтобы искушать и вдохновлять, Эрика, вызывать неуемную похоть, сбивать праведников с пути. Посмотри, как совершенна твоя кожа, грудь, идеально-женственное тело. Скольким ты отдавала его, shaeir? – Мааб склоняется над моим животом и вдыхает запах, принюхивается, словно животное. – Такая сладкая, беспомощная красавица. Ты отдавалась своим любовникам по любви, за деньги или тебе хотелось, чтобы тебя трахали? Я думаю последнее. Твои фотографии пронизаны сексом. Все, кто хоть раз посмотрит на них, мечтает оказаться между твоих ног. И уверен, что многим это удавалось. Я мог бы оказаться лучшим из всех, кто удовлетворяли твое ненасытное восхитительно-порочное тело. Но время, shaeir… К сожалению, его у нас не так много, и ты вряд ли почувствуешь хоть что-то.

Он засовывает язык в выемку пупка, вылизывая ее. Шумно, возбуждённо дышит, шаря ладонями по моим грудям, грубо сжимая их. Он на взводе, а я в ужасе. Рвотные спазмы сжимают глотку, пульс бешено бьётся в висках, липкий холодный пот покрывает тело, лицо под маской горит, дышать тяжело. Чувствую себя Дарт Вейдером и издаю почти такие же звуки. Мне бы еще его силу. Неподходящее время и место для иронии, но я просто пытаюсь отвлечься от ощущений гадких мокрых прикосновений языка Мааба к животу. Я терплю, сцепив зубы, экономя свои силы, выжидая момент, чтобы нанести удар.

– Ты могла быть идеальной женой, Эрика. Ублажать мужа, скрывая свое прекрасное лицо и тело от всех остальные, принадлежать ему одному, исполнять его прихоти и желания, радовать его, ласкать, доставлять изысканное удовольствие, услаждать взор. И никогда бы не оказалась здесь. Со мной. Никогда бы не оказалась на той стоянке под Престоном. Никогда бы не стала навязчивой идеей Ильдара. Как тебе удалось так затуманить голову Видаду, shaeir? В его распоряжении самые красивые невинные девушки из разных уголков мира. Любая, какую он ни пожелает, будет доставлена в его дом в Нью-Йорке или в Асаде. Но он хотел тебя. Распробованную другими. Я почти упустил тебя, Эрика. Если бы я не увидел тебя собственными глазами, то позволил бы увезти.

Я отчаянно мычу, мотая головой, ощущая липкие прикосновения губ ублюдка в нескольких сантиметров от промежности. Он перемещается, положив ладони мне на бедра и разводя их в стороны, застывает, рассматривая. Его грудная клетка вздымается от глубокого быстрого дыхания, брюки топорщатся от мощной эрекции. Он все-таки собирается сделать со мной то же самое, что и с остальными. Сальму он тоже насиловал под воздействием препаратов? Разве серийный маньяк не должен придерживаться определенного сценария, соблюдать планомерность своих действий? Или никакой он не маньяк, а развлекающий себя богатый ублюдок, уверенный, что любое зверство ему сойдет с рук?

Рыдание срывается с губ, когда, резко поддавшись вперёд, Мааб практически утыкается носом в мою промежность. Это омерзительно, гадко. Мои бедра непроизвольно сдвигаются выше, отстраняясь от лица ублюдка. Одно его дыхание там пачкает меня, и если он прикоснётся…

– Не бойся, я не буду лизать тебя. Ты слишком грязная для меня, shaeir. Шармута не достойна подобных ласк. Но твое лоно прекрасно в своем распутстве. Я буду трахать тебя, пока не устану, shaeir. Много-много часов. Жаль, что мне пришлось прибегнуть к крайним мерам, Эрика. С Сальмой все вышло намного проще. Она была так зла на своего спутника, так оскорблена и унижена, так нуждалась в утешении, мечтала выговориться. Я удовлетворил все ее пожелания. Она светилась от счастья, когда я надел на нее ожерелье. Так мало нужно женщине, чтобы заставить ее оттаять сделать сговорчивой и ласковой. Пара красивых слов, хороший член и бриллианты. Я бы не стал убивать ее, shaeir. Это не входило в мои планы. Когда она кричала подо мной, я уже хотел другую. Хотел тебя, shaeir. Если бы из ее сумочки не выпал тот злосчастный диктофон, я бы отпустили ее. – Мааб ненадолго затыкается, оскалив зубы, и подсунув ладони под мои ягодицы, резко дергает на себя. Я всхлипываю, закусив губы до крови, чувствуя, как саднит и горит содранная кожа на лопатках.

– Прослушав запись, я вдруг понял, как смогу красиво и необыкновенно закончить историю «ядовитого любовника». Когда тебя найдут, то все улики будут указывать на Престона. Посмотри, Эрика, – он сдвигается вправо, и в темном углу, прямо за спиной, я вижу… свой портрет. Тот самый, что я подарила Ильдару. Немой вопль рвется из груди, комом встает в горле. Слезы заливают глаза. Это он… Мааб – заказчик портретов Марьям и Алии. Но, если ему удастся, если сукин сын убьет меня, то никакое алиби не поможет Престону избежать обвинения.

– Видад хотел увезти его с собой, в то время как мои трофеи оставил пылиться в своем доме. Я думаю, он понял, слишком поздно понял, что я представляю из себя, – вздохнув с притворным огорчением, вздыхает Мааб, продолжая тискать мою задницу, и жадно разгадывая каждый уголок тела. Ему нравится рассказывать о своих зверствах, он получает настоящий кайф от этого, считает себя непревзойдённым и хитроумным манипулятором и стратегом.

Вытащив одну ладонь из-под ягодиц, Мааб накрывает ею свою эрекцию, сжимая пальцы и начинает поглаживать вверх-вниз. Меня сейчас стошнит, я не могу больше сдерживать желчь, поднимающуюся из желудка.

– Видишь, Эрика, как ты возбуждаешь меня? Что ты со мной делаешь? Я не хочу этого. Это ты искушаешь, завлекаешь, подставляя свое бесстыдное тело. Ильдар тоже не устоял, shaeir. Он собирался тебя забрать с собой в Анмар. Личный самолёт был до отказа набит женскими вещами. Ты бы не вернулась обратно, shaeir. Я знал, и он рассказывал мне о тебе, о своих планах, фантазиях, о том, как нашел тебя, словно бриллиант среди грязного сброда. Но не хотел делиться тобой, как другими. Его покровительство не было бесплатным. Ильдар умудрялся продавать женщин не только в Анмаре, но и здесь, соблюдая предельную осторожность и конспирацию. Твой благодетель обычный сутенер, Эрика. Алия и Марьям навещали меня тайно, вряд ли тебе или кому-то еще было об этом известно. Они не имели права называть имена, иначе мигом бы вылетели из Нью-Йорка на родину, а что их там ждало, они прекрасно понимали. Бордель и десятки голодных мужчин ежедневно. Поэтому они выборочно продавали себя здесь. Цена не оговаривалась, нет, это не было банальной проституцией. Я заказывал женщину у Ильдара, и она приходила ко мне. А дальше… Дальше мы с ней решали, как далеко готовы зайти. И я ни разу не встретил сопротивления. Ты бы не сдалась так быстро, shaeir? Или блеск драгоценных камней и дорогие подарки способны сломить твою гордость? – Мааб насмешливо кривит губы и запускает ладонь, которой только что наглаживал свой член через брюки в карман, извлекая оттуда… с губ срывается болезненный, обречённый стон, когда я вижу платиновое ожерелье с бриллиантами.

Я облизываю пересохшие губы, внутри клокочет яростное желание уничтожить морального урода, стереть его с лица земли. Его откровенность обусловлена уверенностью, что я никогда никому не расскажу о том, что узнаю сегодня. Он, безусловно, горд собой, ему не терпится поделиться всеми подробностями своей кровавой игры. Я не шевелюсь, изображая из себя парализованную мученицу, когда он склоняется надо мной и застегивает украшение на шее. Скользнув пальцами по камням, любовно прикасается к ним, удовлетворённо улыбается, снова опуская взгляд на покрывшуюся мурашками грудь. А потом делает то, от чего я цепенею от ужаса – кладет голову на мой живот, потираясь щекой, его руки неустанно оглаживают мои бедра, талию, поднимаются к груди. И его совершенно не беспокоит, что меня трясет от отвращения и страха.

– Ты живёшь в плену иллюзий, девочка, но встретишься с вечностью, лишившись их. Ты привлекаешь к себе опасных мужчин, Эрика. Но со мной Ильдару не сравниться, несмотря на все его связи с королевской семьёй. Хотя бы потому, что я умнее, и умею обуздать свою алчность, – сжав пальцами мой сосок, он смеется безумным смехом. – Ильдар глуп и самонадеян. Примитивен до тошноты. Его деятельность давно попала под надзор американских властей. Долгие годы слежки, и сбор доказательств. Видад – работорговец, Эрика. Ты думаешь, он спас тебя? Он – центральная фигура «Шатров Махруса», деятельность которых покрывают самые влиятельные шейхи Анмара. Ты же была там, shaeir? Как и Алия, и многие другие. Благотворительность и модельный бизнес – показная деятельность для отвода внимания властей Америки. Но Ильдар переиграл, и я тоже приложил к этому руку. Из-за меня внимание к нему усилилось, и не прошло бесследно. Его объявили в международный розыск не как «ядовитого любовника», а как подозреваемого в сотрудничестве с организаторами Шатров Махруса. О да, моя shaeir, это истинное удовольствие жонглировать глупцами, вроде Видада и клоуна Маркуса, наблюдая за беспомощными попытками самых влиятельных служб найти виновного. Почему я рассказываю тебе об этом? Ты должна знать, что никто не придет за тобой сегодня, – подняв голову, он смотрит на меня горящим взглядом. Медленно сползает вниз, снова с силой раздвигая мои ноги.

– Ты знаешь, что я нашел в вещах Престона при обыске? – мое сердце останавливается на мгновенье, я даже дышать перестаю. – Его блокнот с набросками обнаженной спящей красавицы. Ее лицо было скрыто волосами, но я сразу узнал тебя, когда увидел рядом с Ильдаром. Ты все еще сомневаешься, что обладаешь колдовскими чарами, shaeir? Знаешь, как поступали с ведьмами в древние времена? Я не буду так жесток, Эрика. Мне нужна твоя красота, твоя ярость, агония, боль, твоё прекрасное сломанное тело, покрытое бриллиантами и потом от нашего дикого совокупления, – Мааб разводит нижние губы в стороны, устремляя взгляд на мое лоно, начинает просовывать внутрь грубые пальцы, и на одно мучительное мгновение меня парализует ужас. Я не могу это выносить, даже ради спасения, я не позволю ему взять меня. С головы до пят меня накрывает волной неконтролируемого гнева, рациональность отключается, когда я слышу его тихое ругательство, связанное с тем, что я настолько зажата и сгруппирована, что его мерзкие клешни не могут ворваться в сухое лоно.

Сейчас или никогда, Рика.

«Будь храброй, моя девочка. Пообещай, что будешь сильной, несмотря ни на что…» – голос матери, всплывший в зазеркалье памяти, дал мне тот самый заряд энергии, что вернул меня из позиции жертвы в хладнокровного бойца. Но надолго ли?

Зарычав как раненое животное, я впиваюсь когтями в запястье Мааба, разрывая его кожу, одновременно сгибаю колено, ударяя в лицо, которое он непредусмотрительно склонил, наблюдая за своими действиями. На этот рывок я трачу слишком много сил, но не могу сдержать внутреннего триумфа, когда ублюдок отлетает назад, зажимая разбитые коленом губы кровоточащей, покрытой царапинами ладонью. Приподнявшись на локтях и задыхаясь, я отчаянно пытаюсь ползти назад, помогая себе ногами.

– Ты разозлила меня, колючая shaeir, – мрачно произносит Джадир, медленно вставая и неторопливо надвигаясь на меня.

– Не под…хо…д…и, – заикаясь, шиплю я, из-за маски слова практически неразличимы.

– Разве твой отец не научил тебя, что удел женщины – покоряться желаниям мужчины и чтить законы Аллаха? Непокорная женщина нуждается в наказании, порке. Непокорная женщина одержима Шайтаном. Ты чувствуешь в себе его, Эрика? Бесноватая распутная ведьма. Это Шайтан научил тебя соблазнять мужчин и сбивать их с пути праведного? – каждый его шаг уменьшает расстояние между нами. Мое тело все еще частично обездвижено, мышцы полностью атрофированы, но инстинкт выживания открывает запасные резервы организма, помогая мне. Я ползу быстрее, сдирая пятки и ладони о грубые доски, оставляя на полу кровавые следы. Мааб невозмутимо наблюдает за моей агонией и морщится, замечая кровоточащие раны.

– Ненавижу грязь. Кровь – это грязь, shaeir. Мне придётся помыть тебя.

Звучит дико, нелепо. Он притащил меня в самое грязное место, которое можно себе представить и переживает о чистоте моего тела. Он абсолютно безумен.

– Ме…н…я найдут. У…же ищут. Кейси видела нас вместе, – я кричу, но из горла вырывается только каркающий хрип. – Мой отец убьет тебя, – отчаянно и затравленно рычу я, натыкаясь спиной на стену. Больше некуда ползти. Я снова в тупике, обессилена, раздавлена….

Откинув голову назад, Мааб громогласно хохочет.

– Твой отец полицейский – такой же бесполезный член этого глупого прогнившего продажного общества, как и ты, моя shaeir. А Кейси… Ты, правда, думаешь, что она станет болтать? Молчание женщины стоит не так дорого, как ты думаешь, – успокоившись, равнодушно произносит ублюдок, и, взяв со стула свою сумку, достаёт оттуда моток веревки… и наполненный шприц. Яд? Или новая доза транквилизаторов?

– Мне придется связать тебя, а, чтобы ты не сопротивлялась, я должен показать, что до того, как я введу в твою кожу вот это, – он поднимает гребаный шприц. – У нас осталось ровно три часа. Ты хочешь прожить еще три часа, Эрика?

Я задыхаюсь и трясусь, неотрывно глядя в насмехающиеся глаза зверя.

– У тебя нет времени на раздумья. – В два шага он оказывается рядом со мной, бросает веревку к моим ногам, рывком хватает за шею, так, что драгоценный металл впивается в кожу, снимает с иглы наконечник и подносит к пульсирующей вене на горле.

– Д… да, – хриплю я отчаянно, боясь кивнуть, потому что от любого движения игла может вонзиться в мою кожу.

– Да, ты согласна не сопротивляться и раздвинуть свои ноги, или да, ты готова умереть прямо сейчас? – пальцы больно сдавливают горло, и я физически не могу ответить, лишь смотрю в сумасшедшие безжалостные глаза. Выражение лица Мааба снова неуловимо меняется, он ослабляет хватку, и ласково поглаживает места, где поверх синяков, оставленных Джейданом, наверняка появятся новые.

– Говори, – с обманчивой мягкостью позволяет он.

– Перв…ый вариант, – отвечаю с запинкой, презирая свою ущербность и слабость. Я должна быть храброй и сильной, как и обещала… но мне так отчаянно необходимо время… драгоценные минуты, которые помогут оперативникам найти меня живой. Но… разве это буду я? Нет, нет, нет… я ему не позволю.

– Хорошая девочка, – вздохнув, он убирает иглу от моего горла и кладет шприц рядом с собой. – Но мне все равно придется связать твои руки и ноги. Я не доверяю продажным хитрым сукам, – отстранившись, он берет в руки верёвку. – Вытяни руки, shaeir.

Мне сложно это сделать, тело опять словно ватное из-за испытанного шока, но я выполняю то, что требует от меня этот сумасшедший.

– Никогда не приходилось никого связывать, – сообщает Мааб, обматывая мои запястья. – Но ты сама напросилась. Я не хотел тебя пугать. Мне очень жаль, shaeir. И эта кровь… Ты не должна волноваться, что будешь выглядеть некрасиво на моих снимках. Я вымою тебя, когда все закончится, покрою маслом и драгоценными камнями. Ты будешь сверкать, shaeir. Никто не сравнится с тобой. Ты особенная, моя прекрасная муза.

– Мас… ка, не могу дышать, – хрипло произношу я, дрожа от холода и нервного озноба.

– Извини, но маска обязательна. Вы не должны были показывать свои лица, shaeir. Все начинается с малого. Сначала ты позволяешь мужчине смотреть на твое лицо и губы, потом ты обнажаешь тело, теша свое самолюбие и гордыню и завлекая слабых духом в свои сети, и в итоге сама поддаёшься порочному шепоту Шайтана, пуская разгорячённые члены многочисленных любовников в свое лоно. Время наслаждений подошло к концу, Эрика. Маска скроет твой позор от Всевышнего, а смерть искупит грехи, – изрекает Мааб, явно примерив сейчас на себя роль Бога. – Джейдан Престон очень тонко чувствует, что я пытаюсь донести миру. В глубине души мы с ним похожи. Я сразу ощутил нашу внутреннюю общность, взглянув на его работы. Безликие картины этого голодранца почти так же совершенны, как мои вечно-красивые музы. Если бы я мог рисовать, shaeir… Я бы запечатлел вас именно так. Когда шумиха утихнет, и следствие закончится, я непременно приобрету ваши портреты, сколько бы они не стоили. И мы воссоединимся снова, – он триумфально почти торжественно улыбается, спускаясь к моим ногам.

– Ты божественно прекрасна, – шумно вздыхает он, бережно поднимая мои щиколотки и укладывая на свои колени. – Моя первая shaeir не получила отпущения, – горький вздох. – Я до сих пор сожалею, что тогда я не видел знаков, не слышал в себе голоса Всевышнего так чисто и ясно, как сейчас, – продолжает безумный монстр, наматывая узлы вокруг лодыжек. Кожу под маской неопрятно саднит и царапает. Откинув голову назад, я прижимаюсь затылком к стене, ощущая, как апатия и отрешенность окутывают меня волной равнодушия.

– Мне было около тридцати, и я только женился на юной красавице, когда шейх послал меня в Нью-Йорк решать проблемы наследника. Ублюдок все время влипал в грязные истории. Я взял свою Далилу с собой, но она не уберегла меня от соблазна. С Аминой мы встретились на светском рауте. Студентка из Анмара, подрабатывающая моделью для какого-то низкопробного журнала. Мы отпускаем своих дочерей и сестер учиться в другие страны, осознавая опасность тлетворного влияния современного мира, и здесь, без контроля своей семьи, девушки пренебрегают обычаями. Но я знал и другие примеры, когда, получив образование, девушки возвращались невинными, выходили замуж и вели себя так, как предписывает Коран. Я думал, что Амина такая. Она потрясла меня, я потерял голову, влюбился, хотел сделать своей второй женой. Ты знаешь, наверное, что прежде чем позвать женщину замуж, мы преподносим ей щедрые дары. Вот и я тогда купил самое дорогое ожерелье из последней коллекции Лакшери Корп. Подарил ей его, и она вдруг начала целовать меня, соблазнять, снимать одежду, трогать там, где Далила никогда не решалась. Я поддался соблазну и взял ее. Я не был первым. Амина посмеялась над моим разочарованием и планами предложить ей законный брак. Хохотала мне в лицо, словно я какой-то глупец. Я пришел в ярость, гнев раздирал меня изнутри, и я задушил ее на той самой кровати, на которой она так страстно мне отдавалась. Мной овладел сам Шайтан, и я не мог остановиться. На тумбочке остался футляр от ожерелья с названием коллекции. «Мактуб». И это был первый знак, который я узрел правильно. Я вырезал арабскую священную вязь на ее теле своим кинжалом. А, когда алый дурман испепеляющего гнева рассеялся, то ужаснулся от содеянного. Я уничтожил ее первозданную красоту, которой так восхищался. Кровь, синяки, вытаращенные глаза, распухшее посиневшее лицо. Отравительное зрелище. Все казалось неправильным, низменным, грубым. Я забрал драгоценности и бросил ее там, окровавленную, испорченную, непрощенную. А на следующий день вернулся в Анмар вместе с Джаредом. Дело Амины так и рассыпалось. Связать его с убийством Алии и Марьям никому не придет в голову. Я больше не работаю грязно. Я творю искусство. Вернувшись домой я много думал, shaeir, вспоминал, фантазировал, снова и снова прокачивая события того дня и придумывая новые варианты. Я увлекся фотографией, живописью, скульптурой. Я стал одержим красотой. А полгода назад шейх снова отправил меня в Нью-Йорк, чтобы я вернул в семью блудного сына. Мактуб, shaeir. Сама судьба привела меня к тебе.

– Ты сумасшедший, – выдыхаю я, потрясённая исповедью убийцы.

– Все гении безумны. Я сохраню твою красоту нетленной, shaeir, – глубоким дрожащим от возбуждения голосом произносит Джадир, опуская мои связанные ноги. – Посмотри вокруг, Эрика, – наклоняясь, шепчет он, и я снова ощущаю запах серы и его подавляющую дьявольскую энергию. Он не остановится. После меня будет еще много shaeir, с отчаянием понимаю я. – Разрушение, грязь, пыль, обломки чужой жизни. Этот дом когда-то был другим, обжитым, светлым, чистым, наполненным уютом и детским смехом. Сейчас не осталось ничего, кроме уныния и заброшенности, пристанище для извращенцев, бомжей и наркоманов. Мы все смертны и переполнены пороками, и наши тела однажды покроются трещинами точно так же, как стены этого дома, а мысли пропитаются мерзостью и грязью. Я дарую тебе шанс очиститься, shaeir и уйти в объятия всевышнего на самом пике своей красоты. Твой ад останется здесь, вместе с твоими грехами. Я не караю тебя, а освобождаю. Я люблю тебя, shaeir, – произносит «ядовитый псих», наклоняясь ниже и целуя мое плечо, обхватывая ладонями мои груди. – И я должен познать тебя, прежде чем простить и отпустить.

– Не…т, пожалуйста, – жалко молю я, дергая связанными запястьями и сотрясаясь от рыданий. – Не надо… Просто уб. ей.

Он застывает, медленно опуская руки. Отстраняется, окидывая взглядом мое тело, смотрит в глаза. Весь кислород разом покидает легкие, когда я читаю в широких зрачках безумца свой приговор. Неумолимый, жестокий, и он исполнит его без малейшего колебания и с огромным удовольствием. Прямо сейчас.

Я не знаю, что будет потом. Может он воспользуется моим телом, пока я буду умирать, или я стану первой, кого он не «познает». Все это неважно сейчас. Когда до моей смерти остались считанные секунды, я позволяю себе отключиться от происходящего, отпускаю свои мысли в воспоминания, назад, в прошлое, где я уже умирала, но и счастье, счастье… там тоже было.

Такое простое, и одновременно сокрушительное – детское счастье. Когда смотрела на мир широко распахнутыми глазами, и видела забавных зверушек в каждом облачке – мы с братом часто придумывали им имена, сочиняя бесконечные истории о том, куда они плывут и что их ждет в новых, неизведанных нами странах. Мне всегда хотелось увидеть, что находится за пределами Кемара, но не таким путем – не кровавой ценой, которой стала моя семья.

Вселенная, у меня есть последнее желание? Хотя бы одно, я не прошу о многом: лишь вспомнить их лица. Каждого. Хотя бы родителей, хотя бы мою маму. Я ведь столько раз засыпала у нее на груди, и помню родной запах ее тела… запах детства и счастья, веры в светлое будущее, где я переплету свою судьбу с мальчиком, что творит настоящие чудеса движениями рук.

И я начинаю медленно, постепенно вспоминать. По крупицам, словно загружается по крошечным пикселям черно-белая и смазанная картинка моего детства, постепенно обретающая краски.

Папа очень любил готовить, и целыми днями молол и смешивал специи, чтобы продать на местном рынке. Мама занималась росписью мехенди. Жили просто и бедно, в ветхом доме. Лица братьев и сестер видятся мне размытыми, но вот черты лица отца вспоминаю отчетливо: он похож на типичного Кемарца: смуглая кожа, выразительный нос, выпуклые глаза, усы и густая черная борода, но не длинная. Мама была красавицей, и отец скрывал ее, заставляя носить паранджу. И меня, называя ее маленькой копией. Я была маминым отражением, и глаза, за которые так часто ко мне пристают, достались от нее.

Я вспоминаю день, когда попрощалась с мамой, прежде чем отправиться в мечеть. Крепко обняла ее, взяв с нее обещание почитать мне сказку на ночь. Так и не довелось послушать…

Боковым зрением я вижу, как его рука тянется за шприцом и закрываю глаза. Он не получит мой страх и мольбы. Я унесу их с собой. Только слезы… Их поток я не способна остановить. Слишком сильно горит сердце и душа. Я помню это ощущение. Жар, копоть, сбитые в кровь ступни, обжигающие языки пламени совсем близко.

«Сохрани. Для меня. Если суждено, я выживу и найду тебя».

Я сохранила….

Я беззвучно плачу, слишком ослабевшая даже для рыданий. Укол от иглы в область шеи почти незаметен. Ублюдок что-то говорит, продолжая читать свои безумные проповеди, но я не слышу, не смотрю, плотно сжимая веки. Я не запомню последними ни его лицо, ни его голос.

В памяти вспыхивает совершенно другой образ – проникновенный, пристальный взгляд синих глаз, наделенных властью читать души. Уверенный, бесстрашный юноша вновь будоражит мое сознание, несмотря на то, что я знаю, что сейчас, сегодня, его больше нет рядом. Он не спасет, не придет на помощь. Но чтобы не чувствовать боли и страха я крепче сжимаю веки и жадно цепляюсь за воспоминания и представляю, как прикасаюсь к его точеным скулам, обвожу чувственный контур губ кончиками пальцев. Возможно ли влюбиться в девять лет? Возможно ли в этом возрасте встретить свою судьбу и тут же ее потерять?

Бог явил мне идеал мужчины, и покарал меня за мои грешные мысли, посещавшие в том юном возрасте. Но разве влюбленность – грех? Это самое прекрасное чувство на свете, что теперь навсегда для меня закрыто.

Кровь и пепел на его белой рубахе. Жесткий неумолимый голос бьет наотмашь:

«– Беги. Времени мало. Беги же, глупая!

– Возьми, они тебя защитят, я сама их сделала. Я буду молиться за тебя.

– Беги, я сказал! Спасайся!

– Как тебя зовут?

Как тебя зовут?»

Эхом звучат, мелькают и ускользают в моей памяти воспоминания, слова, звуки, лица. Онемение медленно расползается, пробираясь все выше, к груди, к сердцу, разливаясь холодной тяжестью по венам. Дыхание становится слабым, лёгким. Металлический привкус во рту, я не чувствую своих губ.

Я сильная. Мне не больно. Не страшно.

Глухой звук, едва ощутимая вибрация. Возможно, это я упала, скользнув на пол по стене. Еще один резкий щелчок, и я распахиваю глаза. Я все еще жива. Я сижу на полу в той же позе. У моих ног, завалившись на бок, лежит Мааб. Его глаза раскрыты, под головой расползается лужа крови вместе с белесыми прожилками. Рядом валяется пистолет. Я пытаюсь закричать, но не могу, и мой немой вопль сжигает остатки кислорода в лёгких. И я начинаю задыхаться, неотрывно глядя на распростертого у моих разодранных ступней «ядовитого убийцу».

Это лучшее, что я могла увидеть. Больше не будет жертв.

Я вижу, как чьи-то сильные мускулистые руки с бугрящимися венами в закатанной по локти синей рубашке, подхватывают тушу Мааба подмышки, оттаскивая в сторону, и перевернув, швыряют как мешок с тухлым мясом, на его спине еще одна зияющая рана. Ему прострелили лёгкое, а потом вышибли мозги. Кем бы ни был этот герой я почти люблю его. Я хочу посмотреть на него, поднять глаза, но у меня не получается, даже моргнуть не могу. Спаситель подходит ко мне, я вижу только его серые кроссовки и черные джинсы. Приседает передо мной, сбрасывает на пол кожаные перчатки, берет в руки мою голову и кладет на свое плечо. Сознание медленно уплывает, окутанное знакомыми ароматами морского бриза и краски. Горечь и тоска обжигают грудь. Предсмертные бредовые обонятельные галлюцинации….

От кромешной тьмы меня отделяют мерцающие перед глазами радужные блики. Острая игла снова вонзается в шею. И в этот раз мне по-настоящему больно. Мне даже кажется, что я слышу и чувствую шипение, с которым содержимое шприца попадает в вену. Я захлебываюсь оглушающей пронзительной болью, сжигающей изнутри, словно миллионы огненных языков пляшут на моей коже. Я мысленно стону, бессильно пытаясь сопротивляться невыносимой агонии, сотрясающей мое тело. Мужские ладони гладят меня по спине, утешая, успокаивая, но не снимая боль. Я одна сплошная пульсирующая кровоточащая рана. Стискиваю зубы до скрежета, прикусывая язык и обливаясь слезами; радуюсь, корчась в муках, что, вообще, способна что-либо чувствовать. Я так хочу жить, так мучительно сильно хочу жить.

Тепло незнакомца проникает в мое окоченевшее скрюченное тело, и запах… Я пытаюсь вскинуть голову, мне кажется, что я смогу, но в этот момент он дотрагивается до моего затылка, расстёгивая замок маски, бросая ее на пол с глухим звуком, а потом так же резко срывает с меня колье, швыряя следом. Мужские пальцы в моих волосах ощущаются так правильно, так приятно. Комок в груди взрывается надрывными рыданиями, и я заливаю рубашку своего спасителя слезами, пока он бережно закрывает мои плечи кожаной курткой. Я снова прохожу все стадии возвращения чувствительности после полного онемения: судорожная дрожь, колющие мышечные спазмы, сотни одновременно впивающихся игл в покрытое горячей испариной тело. Но если в первый раз я чувствовала боль и холод, то сейчас каждая моя клетка горит ярким пламенем.

– Горячая, у тебя жар. Но живая – это главное, – произносит мужчина, и я цепенею, мгновенно узнав голос. Мысли беспомощно мечутся в кромешном хаосе и прострации. Я сошла с ума или брежу, или умерла и оказалась там, где совсем недавно блуждали мои воспоминания. Он не может быть здесь. Он умер. Сгорел в мечети вместе с моим отцом и братьями, и сотнями невинных прихожан. Сердце надорвано колотится в груди, когда призрак берет в ладони мое лицо и запрокидывает так, чтобы я могла увидеть его.

– Престон, – потрясенно срывается с моих губ слабый шёпот. Синие глаза неотрывно смотрят в мои, губы плотно сжаты. Престон… В висках набатом бьёт головная боль, пока я мучительно пытаюсь собрать осколки головоломки. Я не понимаю…

– Дерьмовую ты работу себе выбрала, крошка, – хрипло говорит он и я снова реву, как полная дура, почти ослепнув от потока слез. Он стирает их большими пальцами, потом резко прижимает к себе и качает на своей мускулистой груди, как маленького ребенка. Я чувствую, как сокращаются его мышцы под рубашкой, как гулко бьется сердце. Я слишком растеряна, ошеломлена и надломлена, я не способна думать и анализировать. Я хочу остаться навечно в его руках.

– Что он успел рассказать тебе, Эрика? – низким голосом спрашивает Джейдан. И это совершенно не то, что я хотела бы сейчас услышать.

– Кт. о? – недоумеваю я.

– Джадир Мааб. Что он успел наговорить тебе?

– Ниче. го.

– Уверена? – вопрос звучит жестко, настойчиво. Если бы я была способна думать и говорить, то спросила: А если не уверена, что ты сделаешь?

– Забудь все, что он сказал тебе. Слышишь меня? – мое лицо снова в его ладонях. Я с трудом способна фокусировать взгляд, ресницы дрожат, кажутся тяжелыми. Я медленно заторможено киваю… Он склоняется ко мне, сталкивая нас лбами.

– Ты не создана для этой работы, Эрика, – тихо произносит он, почти касаясь своими губами моих губ и перебирая пальцами мои волосы. Наши лица и глаза так близко, я растворяюсь в этом моменте, позволяя ужасу, шоку и боли отойти на задний план. То, как он смотрит на меня… недостижимо, мощно. До дрожи души. Именно души, не тела.

– А для чего я создана? – согретая, окруженная им со всех сторон снова обретаю дар речи.

– Для меня, – хрипло отвечает он, вдребезги разбивая мое сердце, кончики его пальцев медленно скользят по моему лицу, обводя каждую черточку. Джейдан закрывает глаза, бесшумно шевеля губами и изучая подушечками пальцев мои черты, а я смотрю на его длинные черные ресницы, сурово сдвинутые брови – они всегда находятся именно в таком положении, когда он пишет картины. Он делает это и сейчас. Мысленно воспроизводит меня в мельчайших деталях, запечатлевает в памяти, и от того, я ощущаю какую-то неимоверную, сокровенную и интимную близость с Джейданом, в которой никогда не признаюсь даже самой себе. Я пытаюсь отогнать эти мысли, побороть в себе желание бесконечно смотреть на его напряженные черты лица: выразительные и острые, словно наточенные лезвия… один взгляд на него ранит, но эта сладкая, тягучая боль в груди, напоминает мне о том, что я жива. Я чувствую, существую, я все еще могу дышать…

Одернув руку, он прижимается своей щекой к моей и едва слышно шепчет, согревая теплым дыханием:

– Ты создана для меня, Эйнин.

А потом резко встает, оставляя меня, оглушённую, разбитую, сидеть на полу, в куртке, пропитанной его ароматом, с ощущением его пальцев на моем лице и прикосновений на коже. Меня словно обокрали в одно мгновение, лишили самого главного. Где-то совсем близко слышны свист шин и рев мотора.

– Это я заберу, Эйнин, – говорит Джейдан Престон, взяв мой потрет, покрытый брызгами крови Мааба, – оборачивается, скользнув по мне долгим взглядом. – Ты была права. Я исправлю.

– Джейдан… – дернувшись, я хочу сдвинуться, не понимая, почему он так и не развязал меня.

– Если суждено я найду тебя, – улыбаясь, произносит он, и, повернувшись ко мне спиной, идёт к двери, которая распахивается практически перед его носом. За порогом из темноты июньской ночи первым появляется бледный Мэтью Доусон. Его взгляд быстро находит меня, и я вижу весь спектр тревоги, и облегчения, когда он понимает, что я жива. А потом отец смотрит на Джейдана. Я собираюсь крикнуть, чтобы они не арестовывали его. Что он меня спас. И замолкаю, беспомощно потрясенно наблюдая, как мой отец пожимает протянутую руку Престона, и что-то быстро и негромко говорит ему. Я не могу поверить своим глазам. Все происходит неправильно… Джейдан Престон, не оборачиваясь, проходит сквозь выстроившихся в шеренгу оперативников. Никто не останавливает его, не задает вопросов, не сажает в автомобиль, чтобы увести на допрос. Он уходит все дальше и дальше, пока не растворяется во тьме.

Снова.