Глава 12

12

Если Мурашко не знал себе цены, то Семен Яковлевич ее очень хорошо представлял. Нужно проработать десятки лет в клинике, насмотреться на людские боль и страдания, чтобы понять, на что готов человек с неизлечимым заболеванием. Или его родственники. И какие возможности заключены в доступе к услугам целителя. Потому Терещенко сделал все, чтобы экстрасенс занимался только делом и не вникал в мелочные хлопоты. Нужно сформировать и вести очередь из больных детей? Вот вам регистратор с медицинским образованием! Требуется компьютер? Пожалуйста! Исцеляйте, Миша, не отвлекайтесь на ерунду, ей займутся специально обученные люди. И они занялись. Когда очередь велика, неизбежно найдутся желающие ее обойти. Дальше объяснять? Только не подумайте плохого: взяток главный врач не брал принципиально — ни от кого и никогда. Но от благодарностей не отказывался. В чем разница? Взятку дают за не оказанную услугу, благодарность следует после. Ну, захотелось человеку таким образом высказать признательность врачам. Это преступление? Нет. Порыв души.

Сентенция: «уже оказанная услуга не стоит ничего» в СССР не работала. Благодарили исправно. Нет, случаи бывали, но таких хитрецов быстро ставили на место. Весть о том, что в Минской областной клинике лечат ДЦП, разнеслась по просторам великой страны. Этому способствовали публикации в центральной прессе и в медицинском журнале. Семен Яковлевич, что называется, взлетел, мгновенно оказавшись нужным самым разным людям, в том числе занимающим высокие должности. Ему звонили из Минздравов СССР и союзных республик, просили, уговаривали, обещали помощь. Умело выстроенный диалог, и клинике открывают дополнительное финансирование. В ее адрес направляются грузовики с самым современным медицинским оборудованием. Нет проблем с лекарствами, дезрастворами, одеждой для больных и постельным бельем. Что бы кто не думал, но на первом месте у Терещенко была клиника и ее коллектив. Личный интерес занимал второе, но тоже соблюдался. Как-то нехороший сын гор, обещавший главному врачу золотые горы за внеочередной прием сына, укатил, не расплатившись. Семен Яковлевич пожал плечами и продиктовал секретарше телеграмму в адрес Минздрава Грузии: «Информируем, что в связи высокой загрузкой клиники, прием больных ДЦП из вашей республики приостанавливается. Терещенко».

Ему позвонили через час.

— Сэмэн Яковлевич, дарагой! — зарокотал в наушнике голос заместителя министра здравоохранения южной республики. — Что случилось, а? Пачэму абижаешь?

— Это не я, — делано вздохнул Терещенко. — Целитель недоволен. Нехорошо ведут себя отдельные родители из вашей республики. Ты знаешь наши правила. Подожди в очереди, заплати в кассу кооператива пятьсот рублей — и получи исцеление. Хочешь быстро — заинтересуй целителя. Один ваш недавно много наобещал, но, получив желаемое, укатил, даже спасибо не сказав. Экстрасенс обиделся и сказал, что принимать ваших более не будет. Я его заставить не могу — в клинике он не числится, зарплату у меня не получает. В любой момент может помахать ручкой и уйти.

— Как зовут того, который не заплатил? — спросил собеседник. — Этого набичвари[1]?

Терещенко продиктовал имя, фамилию и адрес. Нужная карточка, загодя истребованная в регистратуре, лежала перед ним. Заместитель министра позвонил назавтра.

— Ты был прав, дарагой, — сообщил виновато. — Этот набичвари, сын козы и ишака, вздумал заработать. Дэнги на лэчение ему собирали всэм селом, а он их присвоил. Люди с этим разбэрутся. Умоляю, дарагой, пагавары са сваим цэлителем. У мэня в приемной радитэли дэтей. Услыхали, что их болээ не лэчат, набежали. Жэнщыны плачут.

«А еще требуют вернуть деньги», — усмехнулся про себя Терещенко. Как работает система здравоохранения Грузии он знал. И не только там. Ушлые руководители национальных минздравов настойчиво просили принимать больных из их республик только по официальным направлениям. Семен Яковлевич не возражал. Для него это была возможность работать легально. Не то могут спросить: почему в белорусской клинике лечат детей из соседних республик? Там свои больницы имеются.

— Дэнги привезут, — завершил просьбу заместитель министра. — Уже завтра. Вдвое большэ, чем абэщал этот ишак.

— Поговорю, — сказал Терещенко. — Михаил Иванович — человек вспыльчивый, но отходчивый.

Деньги в самом деле привезли. Терещенко отвел гонца к бухгалтеру кооператива, которой и сдали всю сумму до последнего рубля. Почему? Разговор с заместителем министра могли подслушать сотрудники БХСС. Терещенко говорил про целителя — ему и заплатили. С главного врача взятки гладки. В приватном разговоре гонец сообщил, что хитропопый сын гор, вздумавший нажиться на исцелении сына, лежит в больнице. С ним от души «поговорили» родители ждущих в очереди больных детей. А односельчане добавили…

Эта история стала широко известна в узких кругах — родителей детей молчать не заставишь. Более подобное не повторялось.

«Как же так? — спросите вы. — Патриот, с депутатской трибуны обличавший националистов, набивает карманы, наживаясь на больных! Как это может сочетаться?» Очень даже может. Посмотрите вокруг, примеров — море.

Единственное, что огорчало Терещенко, так это слабая пропускная способность экспериментального отделения. 5-10 больных детей в день — очень мало для огромной страны. Очередь в клинику росла и уже вытянулась до лета 1991 года. Вместе с ней увеличилось и число желающих получить исцеление в обход. Причем, на халяву. Семену Яковлевичу постоянно звонили: из министерств и ведомств, других клиник, просто отчаявшиеся родители. Но последних еще можно было уговорить. А вот товарищей из ЦК — белорусского и союзного… Эти не принимали возражений: приказали — обеспечь! Как — твое дело. Мало того, что такие больные шли мимо «кассы» главного врача, стал проявлять недовольство целитель.

— Что-то много «позвоночников» поплыло, — заявил на днях Мурашко. — Приезжают борзые, пальцы гнут. Дескать, мы из себя все такие, лечи нашего отпрыска без очереди. Мало того, платить отказываются. Один партийный секретарь так и заявил: в СССР лечение бесплатное, почему я должен делать взнос в кассу кооператива?

— Ну, а вы? — спросил главный врач, холодея от предчувствия.

— Послал его на хрен, — пожал плечами экстрасенс. — Посоветовал обратиться к государственным врачам, те бесплатно лечат. Вот что, Семен Яковлевич! Если подобное продолжится, я закрою практику в клинике. Переберусь в Москву, а то и вовсе за границу.

— Не спешите, Миша! — попросил Терещенко. — Я разберусь.

К последовавшему вскоре звонку он был готов. Выслушав недовольную отповедь секретаря белорусского ЦК, сказал холодно:

— Информирую вас, Николай Степанович, что целитель Мурашко прекращает принимать больных в моей клинике, как и в Белоруссии вообще. Подает заявление в ОВИР и уезжает за границу. Ему обещают радушный прием в США, выделяют не какое-то жалкое отделение, а целую клинику. Мурашко заявил, что ему надоели наглецы, приезжающие по звонкам из высоких кабинетов и требующие от него неизвестно чего. Деньги? А чего вы хотели? Мурашко не состоит в штате клиники и не имеет обязательств перед государством. У него кооператив, где он получает зарплату и ее же платит своим сотрудникам. Кооператив регулярно отчисляет налоги в бюджет. За счет этих денег финансируется здравоохранение, как вам известно. Так что обвинять его в корыстолюбии, как это сделал ваш протеже, политически и экономически безграмотно. Я уже не говорю о нанесенной целителю обиде. Представляете, что он скажет за границей разным «голосам»? Как они подадут это в передачах? Дескать, партийные чиновники обнаглели до того, что заставили самородка, человека с уникальным даром сбежать из родной страны. Да, да, кто прислал вашего протеже он знает, тот этим козырял. Фамилия ваша обязательно прозвучит в «голосах». А чего вы хотели? Как я могу запретить? Повторяю: нас с целителем связывают чисто договорные отношения. Так что не звоните больше, Николай Степанович. И не надо мне угрожать! Я депутат Верховного Совета БССР и кандидат в члены ЦК КПБ. Постоять за себя сумею. Всего доброго!

Терещенко бросил трубку на рычаги телефона. Этот разговор возымел неожиданные последствия. В тот день Семен Яковлевич, как обычно, приехал в клинику в восьми. Следовало поработать с бумагами. В девять тридцать у него летучка, затем навалятся текущие дела — некогда станет. А бумаг накопилось много… Он заканчивал с последними, когда в кабинет ворвалась секретарша.

— Семен Яковлевич! — выпалила с порога. — Мурашко арестовали!

— Где, кто? — закричал Терещенко, вскакивая.

— Милиция, здесь, — сообщила секретарша. — Пришли прямо в отделение и надели наручники.

— Увели?

— Нет еще, — замотала головой секретарша. — В холле стоят. Родители детей их не выпускают. Михаил Иванович объявил, что арестован за то, что не принял без очереди сына секретаря райкома партии. Люди возмущены. Крик стоит! Скоро бить начнут.

Не спрашивая более ни о чем, Терещенко вылетел из кабинета. Лифта ждать не стал, побежал по лестнице. Картина, открывшаяся его взору на последних ступенях, заставила похолодеть. В холле клубилась толпа. Посетители, родственники больных детей, персонал клиники (его можно было распознать по белым халатам) наседали на двух милиционеров, прижав тех к стене. Между людьми в форме стоял Мурашко, опустив скованные стальными браслетами руки. К изумлению Терещенко, он улыбался. А вот милиционерам было не до веселья. Они затравленно смотрели на окружавшую их толпу. Люди в ней кричали и трясли вздетыми к потолку кулаками.

— Совсем обнаглели коммуняки! — задавала тон женщина лет тридцати пяти в темном платье и вязанной мохеровой шапочке. — Мало того, что спецраспределители для себя устроили и жрут деликатесы, которые простые люди даже в глаза не видят. Мало того, что сделали лечкомиссию, где лечат себя и детей, и где есть все: лекарства, постельное белье и нужное оборудование. Тогда как простому человеку велят в больницу со своим идти. Так еще экстрасенса, который простых людей исцеляет, под себя решили подмять. А когда отказался, наручники надели. Да я три месяца в очереди ждала, чтобы дочку исцелить! Полстраны проехала. Мне теперь что, возвращаться ни с чем? — она всхлипнула и отерла кулаком слезы. — Что же это творится, товарищи? А? Я вас спрашиваю?

— Нечего тут спрашивать, бить надо! — отозвался стоявший рядом здоровенный мужик и стал засучивать рукава. Толпа одобрительно загудела и придвинулась к милиционерам. Терещенко понял, что еще минута и случится непоправимое.

— Остановитесь, товарищи! — закричал, подбегая. — Я главный врач клиники. Пропустите!

Толпа, недовольно заворчала, но расступилась. Терещенко прошел образованным коридором и встал напротив милиционера с погонами капитана на мундире, безошибочно определив в нем старшего.

— Я Семен Яковлевич Терещенко, главный врач клиники, депутат Верховного Совета, — объявил милиционеру. — Представьтесь, капитан!

— Старший оперуполномоченный ОБХСС Минского РОВД капитан Рогов, — отозвался тот. — А это мой коллега, лейтенант Семенов.

— Что вы делаете в моей клинике? — спросил Терещенко, выделив интонацией «моей».

— Задержали гражданина Мурашко, — буркнул капитан, нервно сглотнув.

— На каком основании?

— У нас есть вопросы к его кооперативу.

— Ну, так вызвали бы повесткой, — пожал плечами Терещенко. — Для чего пришли сюда, да еще с наручниками?

Толпа за его спиной возмущенно загудела. Капитан не ответил, только вновь сглотнул.

— У вас есть ордер на арест? — не отстал Терещенко.

— Нет, — нехотя ответил капитан. — Но имеем право задержать.

— В случае, если подозреваемый застигнут на месте преступления или есть основания полагать, что он его совершил, а также для установления личности гражданина, — сказал главный врач. — Я знаю законы, Рогов. Устанавливать личность Михаила Ивановича, полагаю, нет нужды. Что до вопросов со стороны ОБХСС к кооперативу «Биоэнергетика», то они возникают после изучения финансовых документов. Вы смотрели их?

— Нет, — ответил за капитана целитель. — Бухгалтер сказала бы. Пришли и без объяснений нацепили, — он поднял вверх скованные браслетами руки. — Все из-за этого говнюка, партийного секретаря, сына которого я отказался принимать вне очереди. Мне его папаша сразу заявил, что сильно пожалею. Вот и прислал опричников.

Он сплюнул на пол. Толпа возмущенно загудела и придвинулась.

— Тихо, товарищи! — поднял руку Терещенко. — Я с этим разберусь. Ваши действия, капитан, — повернулся к Рогову, — расцениваю, как произвол и беззаконие. Оставляю за собой право информировать об этом прокуратуру и обком партии, а понадобится — и Верховный Совет. Сейчас же предлагаю покинуть клинику. Это не место для милицейских операций, здесь больных лечат. Расступитесь, товарищи, дайте возможность сотрудникам ОБХСС удалиться.

Толпа недовольно заворчала, но образовала коридор. Милиционеры, нервно озираясь, двинулись им.

— Капитан! — окликнул Рогова Мурашко. — Браслетики забери.

Он протянул скованные руки. Рогов глянул на напарника, тот подскочил к целителю, вытащил из кармана ключ и, сняв наручники, заспешил вслед Рогову. Толпа проводила их улюлюканьем.

— Расходитесь, товарищи! — обратился к ней Терещенко. — Инцидент исчерпан. Обещаю, что не оставлю его без последствий. Кому-то крепко не поздоровится. Сотрудников клиники прошу приступить к выполнению своих обязанностей, родственников больных — не мешать им. Михаил Иванович, — посмотрел он целителя. — В состоянии работать?

— Еще как! — улыбнулся тот. — Спасибо, друзья, что выручили, — обратился к толпе. — Коммуняки совсем берега потеряли. Ничего, недолго им осталось. Обещаю, что исцелю всех детей, очередь двинется быстрее. А вот блатных из нее — на хрен! Пусть в конец встают.

«Что он говорит?» — ужаснулся Терещенко, но люди заулыбались и стали аплодировать. Семен Яковлевич вздохнул и пошел к себе в кабинет. Происшедшее в клинике требовало действий. Медлить нельзя, Терещенко понимал это. Кто первым введет в уши начальству свою версию событий, тот и победил.

Первым делом он позвонил прокурору области. Тот выслушал и успокоил:

— Не волнуйся, Семен Яковлевич! Ордер на арест они не получат. По крайней мере, пока не положат мне на стол уголовное дело. Думаешь, его не будет?

— Да какое там? — хмыкнул Терещенко. — Кооператив «Биоэнергетика» не работает с государственными деньгами. Если недоплатили вдруг какой-то налог, то решается просто. Выдали предписание — они исправили. Нет тут интереса для ОБХСС.

— Понял! — сказал прокурор и положил трубку.

Следом Терещенко позвонил министру здравоохранения, затем — еще нескольким нужным людям. Все заверили его в поддержке. В конце концов, кто такой секретарь какого-то райкома? Это недавно они были о-го-го. Кончилось их время. Если рядовой журналист на выборах в Верховный Совет в своем округе набирает голосов в разы больше, чем секретарь ЦК КПБ[2], умному человеку это о многом говорит.

Покончив со звонками, Семен Яковлевич решил собрать отложенную летучку, но не тут-то было. В кабинет вбежала секретарша с транзисторным приемником.

— Послушайте! — сказала, ставя его на стол. — Только что анонс был.

Она выкрутила ручку на полную громкость.

— В эфире «Голос Америки», — сообщил невидимый диктор. — Последние новости. Из Минска сообщают о волнениях. Начались они в областной клинике, где сотрудники милиции попытались арестовать известного целителя Михаила Мурашко, вся вина которого состояла в том, что он отказался принять без очереди сына секретаря райкома партии Куковякина. Тот в ответ пообещал целителю неприятности и сдержал слово. Сегодня утром в Минскую областную клинику явились два офицера ОБХСС, которые надели на Мурашко наручники и попытались увести его с собой. Возмущенные родители больных детей и сотрудники клиники отбили целителя у милиционеров, едва не растерзав последних. Офицеров с позором изгнали. Понимая, что опричники коммунистов не угомонятся, врачи и другой медицинский персонал клиники, а также поддержавшие их родители больных детей объявили, что не позволят милиции творить произвол и беззаконие. Как сообщают нам, клиника превратилась в осажденную крепость. Вокруг нее спешно сооружают баррикады. Пока ничего неизвестно об ответных действиях властей. Бросят ли они на подавление протестов ОМОН или прибегнут к помощи армии, станет ясно в ближайшие часы. Мы сообщим нашим слушателям о дальнейшем развитии событий…

— Какой ОМОН? — взмутился Терещенко, дослушав. — Какие баррикады? О чем они?

— Вы в окно гляньте! — предложила секретарша.

Семен Яковлевич подбежал к окну и отдернул штору. От увиденного ему стало плохо. Окна кабинета главного врача выходили прямо к въезду в клинику. Сейчас его преграждали запертые ворота, а за ними, запирая въезд, выстроились автомобили — грузовики и легковые. Среди них Терещенко с удивлением увидел несколько служебных машин своей клиники в специальной раскраске. Рабочие кухни и санитары тащили к воротам старые, ломанные кровати, стулья, скамейки и сваливали все это в кучу. Баррикада, да еще какая!

— Это кто распорядился? — возмутился главный врач.

— Никто, — ответила секретарь. — Люди сами так решили. Разозлились на милицию. Профсоюзный комитет постановил не пускать ее территорию клиники, комсомол его поддержал. Партком отмолчался, но не вмешивался.

— Мне почему не сказали?

— Заняты были, — ответила секретарша. — Это еще не все. Они транспарант на здании вывесили. Взяли у сестры-хозяйки старые простыни, сметали на живую нитками и написали краской.

— Что?

— Руки прочь от Михаила Мурашко! Нет милицейскому произволу!

— Господи! — Терещенко схватился за голову.

— Не волнуйтесь, Семен Яковлевич, — успокоила секретарша. — Люди целиком за вас. Объявили, что, если вздумают снять с должности, объявят забастовку. Надо будет — выйдут на улицы. Председатель профкома ведет переговоры с профсоюзными комитетами других больниц. Многие обещали поддержать. А там и предприятия подключатся.

Несмотря на старания секретарши, слова эти Терещенко не успокоили. Наоборот, привели в ужас. Он вернулся за стол и сел, положив сцепленные руки перед собой.

— Вот что Аделаида Степановна, — сказал после недолгого молчания. — Узнайте, как там Мурашко. Если не занят, пригласите ко мне.

Целитель появился через пять минут. Выглядел он чрезвычайно довольным. Улыбаясь, прошел к столу и сел на предложенный Терещенко стул.

— Это вы устроили эту бучу? — спросил главный врач.

— Нет, — покрутил головой Мурашко. — Люди сами. Но мне нравится.

— Отдаете отчет о последствиях? Тот говнюк, из-за которого все вышло, протеже секретаря ЦК КПБ!

— Ну, и что? — пожал плечами целитель. — Сегодня секретарь ЦК, завтра безработный. Власть партии кончается, не пройдет года как ее запретят[3]. Не парьтесь, Семен Яковлевич!

— Вы уверены? — насторожился Терещенко. — В том, что запретят?

— Считайте меня пророком, — улыбнулся Мурашко. — Не волнуйтесь, Семен Яковлевич! Пусть люди побузят, спустят пар. Сами знаете, недовольных в стране много. А партийные чиновники умоются. Они хоть и дураки, но не идиоты, чтобы рубить сук под собой. Если вздумают применить силу, полыхнет во всей республике. Люди злы, им только повод дай. Не о том нужно думать. Я сегодня исцелил детей в отделении — враз и всех. Тридцать четыре человека.

— Сколько? — осипшим голосом спросил Терещенко.

— Вы не ослышались, — улыбнулся целитель.

— Но как?..

— Новые способности открылись. Вот сейчас сижу здесь и вижу вас насквозь — в прямом смысле слова. Например, могу сказать, что желудок у вас пуст, и неплохо бы перекусить. Могу воздействовать на любой орган вашего тела дистанционно, не возлагая рук. Я и детей так сегодня лечил. Представляете перспективы?

— Миша!.. — чуть не задохнулся Терещенко. — Это правда?

— Да. У меня к вам предложение. В клинике имеется отделение для детей с онкологией, пострадавших от последствий аварии на ЧАЭС. Прежде я туда не заходил — сердце разрывалось. Видеть видишь, а помочь не в состоянии. Теперь могу попробовать. Разрешите? Только без огласки. Представляете, что случится, если результат будет как с ДЦП?

— Вас порвут на клочья, — кивнул Терещенко. — Только как скрыть? Персонал неизбежно проболтается. Вы же будете заходить к детям, проводить с ними манипуляции.

— Не обязательно, — улыбнулся Мурашко. — Я уже все продумал. Куплю фруктов, конфет, принесу их в отделение. Буду угощать детей, а тем временем на них воздействовать. Никто не заметит.

— Разрешаю, Михаил Иванович! — Терещенко встал и протянул целителю руку. — Благодарю! Вы настоящий человек!

После того, как Мурашко ушел, Семен Яковлевич попросил секретаршу принести чаю с бутербродами (есть и вправду хотелось), и, поспешно проглотив их, стал продумывать тактику действий. Если целитель не соврал… Терещенко зажмурился от нахлынувших чувств. Упускать такой гешефт нельзя, просто невозможно. Лучше привязать на шею жернов и броситься в реку. Да он костьми ляжет…

* * *

— Нет, Михаил Сергеевич, никаких волнений, «голоса», как всегда, преувеличивают. Врут, проще говоря. Небольшой инцидент в клинике, вызванный непродуманными действиями сотрудников милиции. Их накажут, я распоряжусь. Спасибо, помощи не нужно, справимся. До свидания.

Балобанов положил трубку телефона на рычаги и отер пот со лба. Звонок генерального секретаря ЦК КПСС не сулил доброго. Балобанова не обманул ни участливый тон Горбачева, ни его предложение помощи. В партии известно, что генсек мягок только с виду. Получив свой пост, в короткое время прошерстил номенклатуру, заменив большинство секретарей горкомов и райкомов[4]. Руководство республики[5] тоже пострадало. Не сегодня-завтра позвонят со Старой Площади и «посоветуют» собрать пленум. А на нем один вопрос, организационный: о первом секретаре ЦК. Именно так сняли его предшественника. Надо действовать, причем, быстро. Вызвав помощника, Балобанов поручил ему в кратчайший срок собрать полную информацию о происшествии в клинике. Предварительную он знал. Назначил на восемнадцать часов заседание бюро ЦК, велев пригласить на него министров внутренних дел и здравоохранения, а еще — главного врача клиники, ставшей причиной заварухи.

— Кому поручить доклад? — спросил помощник.

— Ничипоруку, — ответил Балобанов, внутренне усмехнувшись. Секретарь ЦК учился с Куковякиным на одном курсе в Высшей партийной школе. Вот пусть и расхлебывает за дружка.

В назначенное время члены бюро ЦК и приглашенные расселись в зале заседаний. Балобанов вышел к ним, занял место во главе стола и окинул собравшихся цепким взглядом аппаратчика. Так… Члены бюро спокойны и настроены деловито. Ничипорук нервничает — чувствует, что ничем хорошим для него заседание не кончится. Не в своей тарелке и министр МВД — отирает пот со лба. Правильно: его люди накосячили. А вот министр здравоохранения держится уверенно, даже сел рядом с Терещенко. Значит, будет защищать.

— Начнем работу, товарищи! — сказал Балобанов. — Я созвал внеплановое бюро ЦК, чтобы обсудить чрезвычайное событие в Минской областной клинике. Как вы знаете, там произошли волнения, вызванные попыткой сотрудников милиции арестовать практикующего там целителя. За него вступился персонал и родители больных детей, вследствие чего сотрудникам милиции пришлось ретироваться. Если б этим все и завершилось, причины собирать вас не было. Однако действия сотрудников органов внутренних дел привели к волнениям как в самой клинике, так и в других больницах. Более того, перекинулось на предприятия столицы. Мне докладывают о создании кое-где забастовочных комитетов. Ситуацию вовсю раздувают иностранные «голоса». Представляете, чем это грозит? ЦК КПСС взял вопрос на контроль. Мне звонил Михаил Сергеевич, интересовался обстановкой, предлагал помощь. Я заверил генерального секретаря, что справимся своими силами. Надеюсь, так и будет. Слово для доклада предоставляется секретарю ЦК Ничипоруку. Прошу, Николай Степанович!

Слушая доклад, Балобанов внутренне морщился. Их всех тактик поведения, Ничипорук выбрал самую негодную — нападение. Ему бы покаяться, признать вину дружка, попросив товарищей не наказывать того строго. Вместо этого секретарь обрушился на главного врача клиники и целителя. Причем, так грязно, что даже члены бюро морщатся. Нет, не умен. И как Балобанов это просмотрел?

— Вы закончили? — спросил первый секретарь, когда Ничипорук смолк. — Присаживайтесь, Николай Степанович. Теперь послушаем Терещенко. Что скажете, Семен Яковлевич, в ответ на обвинения в ваш адрес?

— Если кратко: ложь и клевета! — заявил вставший главный врач.

— Попрошу! — взвился Ничипорук.

— Сядьте! — рявкнул Балобанов. — Вам не мешали высказаться, не препятствуйте другим.

Ничипорук плюхнулся на стул. В устремленных на него взглядах членов бюро читалось осуждение.

— Продолжайте, Семен Яковлевич! — кивнул Балобанов.

— Происшедшее сегодня в клинике возмутило меня до глубины души, — начал Терещенко. — Как члена партии, руководителя и человека. Кое-кто за этим столом не представляет, как много сделал для республики и страны Михаил Иванович Мурашко. Говорить по этому поводу можно много, но приведу цифры и факты. На сегодняшний день за Михаилом Ивановичем числится 789 излеченных от детского церебрального паралича детей. Для сравнения: за официальной медициной — ни одного. Делая столь важную и нужную для государства работу, Мурашко не получил от него ни рубля. Ему платит организованный им же кооператив. Докладчик только что обвинил целителя в получении денег от родителей детей. Дескать, обдирает их, сам же шикует и жирует. У меня встречный вопрос: кто в противном случае будет платить целителю за работу? У Мурашко нет медицинского образования, принять его в клинику врачом не имею права. Санитаром он, понятное дело, не согласится. Теперь о шике и жире. К сведению Николая Степановича, не со всех родителей кооператив «Биоэнергетика» берет деньги. Бедных исцеляют бесплатно. Более того, за счет вырученных средств кооператив доплачивает занятым в отделении врачам, сестрам и санитаркам. За его счет организовано бесплатное питание для персонала клиники. Отвечу на еще одно обвинение. Вот тут Николай Степанович заявил, что Мурашко разъезжает на новенькой иномарке. Да, ездит. Но, во-первых, на не новой — машине несколько лет. Во-вторых, могу рассказать, как она у него появилась.

Терещенко прервался, налил из стоявшего на столе графина воды в стакан и, не спеша, выпил. Все молча ждали, пока он утолит жажду.

— Эту «Ауди» Мурашко подарил немец из ФРГ, которому Михаил Иванович исцелил сына. Причем, занимался этим не в клинике, а в гостинице, приезжая туда вечерами после основной работы. На редкость щепетильный и скромный человек. У него даже собственной квартиры нет. Михаила Ивановича приютил у себя врач клиники, они делят на двоих одну комнату. Между тем — вот!

Терещенко достал из портфеля и плюхнул на стол увесистую папку.

— Это благодарственные письма и телеграммы от родителей исцеленных детей. Члены бюро могут ознакомиться. Клиника завалена просьбами от минздравов союзных республик с просьбой увеличить прием больных детей. В отношении Михаила Ивановича неоднократно предпринимались попытки переманить. Последняя исходила от одной московской клиники, не хочу ее называть. Целителю сулили золотые горы и трехкомнатную квартиру в Москве рядом с метро.

— Это правда? — засомневался Балобанов. — Насчет квартиры?

— Подтверждаю, — встал министр здравоохранения. — При мне было. Прикатили целой делегацией, вроде, изучить опыт, а потом нагло стали переманивать. Даже ордер на квартиру показали. Оставалось только вписать имя и фамилию. Михаил Иванович отказался. В ответ услышал, что квартира будет его ждать. Не уверен, что после случившегося Мурашко не передумает.

— В Москве, значит, оценили, а мы нет? — насупился Балобанов.

— Получается так, — развел руками Терещенко. — У меня нет возможности дать Мурашко квартиру, у министерства — аналогично. Исполком не пропустит: официально он у нас не работает. А теперь о сути конфликта. Не буду скрывать: мне постоянно звонят руководители разных рангов с просьбами принять чьих-то детей вне очереди. Та растянулась до лета будущего года. Каюсь, просил Мурашко пойти навстречу. Именно просил, приказать не могу. Целитель не числится в штате, в любой момент может свернуть практику и уйти. Что, опасаюсь, и сделает. Человек он справедливый и с недавнего времени стал пенять мне на возросшее количество «блатных». «Чем их дети лучше детей рабочих, крестьян и служащих?» — говорил мне. Но на днях мне позвонил Николай Степанович Ничопорук и попросил исцелить вне очереди сына Кузьмы Никитича Куковякина, секретаря райкома партии.

— Это так? — Балобанов посмотрел на секретаря. Тот побагровел и кивнул.

— Я упросил Михаила Ивановича сделать исключение. Как же повел себя Куковякин? Для начала отказался делать взнос в кооператив. Как понимаете, товарищи, секретари райкомов не самые бедные люди в стране. Рабочие и крестьяне платят, не задумываясь, а этот не пожелал. В ответ Мурашко отказался исцелять его сына. Имеет право: он не врач, клятвы Гиппократа не приносил. В ответ Куковякин пообещал ему неприятности. После чего мне позвонил Ничипорук и устроил разнос. Дальнейшее вы знаете.

— Звонил? — спросил Балобанов секретаря ЦК. Тот не ответил, только опустил голову. — А вам? — Балобанов посмотрел на министра МВД.

— Виноват, Ерофей Ефремович! — вскочил тот.

— Сам знаю, что виноват! — повысил голос первый секретарь. — Отвечай по существу. Что просил Ничипорук?

— Разобраться с кооперативом «Биоэнергетика», — выдавил министр.

— И ты, значит, разобрался, — зловеще произнес Балобанов. — Садись! Пока…

— Вы позволите, я закончу? — спросил Терещенко.

— Продолжай, Семен Яковлевич, — кивнул первый секретарь.

— Михаил Иванович Мурашко — неравнодушный человек и настоящий патриот. Это он разыскал в архивах документы, которые показали истинную сущность белорусских националистов, этих идейных последователей полицаев и других фашистских прислужников. Написал о них статью, которую опубликовала «Советская Белоруссия» и перепечатали все газеты республики.

— Так это был он? — удивился Балобанов.

— Да, Ерофей Ефремович. И как же мы отблагодарили человека за все сделанное им для республики и страны? Надели наручники? Скажу честно: мне стыдно смотреть Михаилу Ивановичу в глаза. У меня все.

— Присаживайтесь, Семен Яковлевич, — сказал Балобанов. — У членов бюро есть вопросы к докладчику и Терещенко?

Ответом ему стало молчание.

— Что ж, все ясно, — продолжил первый секретарь. — Предлагаю. За недостойное коммуниста поведение, противопоставление личного интереса общественному, попытку ввести в заблуждение членов бюро секретарю ЦК Ничипоруку объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку и освободить от занимаемой должности. Так же освободить от должности министра внутренних дел, предложив партийной организации МВД рассмотреть на своем заседании его персональное дело. Аналогично поступить и в отношении Куковякина. Пусть с ним разбирается обком. Я, в свою очередь, попрошу товарищей доверить ему руководить самым отстающим колхозом области. Пусть докажет свою полезность в этой должности. Другие предложения будут? Нет? Кто «за»?

Над столом взметнулись руки членов бюро.

— Решение принято единогласно. Попрошу Ничипорука и бывшего министра покинуть заседание.

— Теперь о вас, Семен Яковлевич, — сказал Балобанов, когда наказанные скрылись за дверью. — Чтобы больше никаких блатных! Всех в очередь! Поняли?

— Да, Ерофей Ефремович! — кивнул Терещенко. — Но, бывает, звонят из ЦК КПСС.

— Этих отправляйте ко мне, сам им скажу. Поручаю вам и министру здравоохранения создать для целителя самые комфортные условия. Пусть работает, не отвлекаясь по мелочам. И о квартире. Лично попрошу председателя Минского горисполкома в порядке исключения выделить Мурашко жилье. Пусть сам выберет, какое. Возле метро, так метро. Сколько комнат обещали москвичи? Три? Пусть будет столько же, хотя одинокому все же многовато. Могут не понять.

— Михаил Иванович собирается жениться, — поспешил Терещенко. — Уже подал с невестой заявление в ЗАГС. Молодая, растущая семья.

— Значит, три, — решил Балобанов. — Прошу всех выехать в трудовые коллективы, где довести до сведения принятые бюро решения. Помощника попрошу подготовить соответствующее сообщение для печати, телевидения и радио. Нам любой ценой следует предотвратить возможные волнения. Лично я завтра отправляюсь на МАЗ. Все, товарищи, заседание окончено…

— Меня тоже теперь пошлешь? — спросил министр здравоохранения, когда они вдвоем с Терещенко вышли на улицу. — Как Балобанов приказал?

— Вас нет, — ответил Семен Яковлевич. — Во-первых, вы никогда этим не злоупотребляли. Во-вторых, — он оглянулся по сторонам. — Строго между нами. Дар у Мурашко усилился. Сегодня он исцелил за день двадцать пять детей.

— Сколько? — охнул министр.

— Я не оговорился. Не знаю, будет ли так в дальнейшем, но, если да, то не вижу смысла более класть детей в клинику. Организуем амбулаторный прием. Тогда пару детей от вас в день никто не заметит.

— Спасибо, Семен Яковлевич!

Министр горячо пожал ему руку и направился к ждущей его служебной «волге». Терещенко проводил начальника взглядом. «Хочешь жить хорошо, делись с нужными людьми!» — учил его отец. Но ведь всем делиться не обязательно, не так ли? Потому главный врач занизил число исцеленных детей. О предстоящем эксперименте с больными из Чернобыльской зоны решил вовсе не сообщать, хотя почему-то был уверен, что результат будет.

[1] Набичвари — ублюдок (груз.).

[2] Реальная история. В 1989 году на выборах в Верховный Совет БССР секретарь ЦК КПБ с треском проиграл журналисту республиканской газеты.

[3] Строго говоря, запретят компартию РСФСР, да и то ненадолго. Указ Ельцина от 23 августа 1991 года.

[4] Между прочим, правда. М.С. Горбачев, чтобы не писали о нем, ягненком не был, и за власть боролся жестко.

[5] За время «перестройки» в Беларуси сменилось три первых секретаря ЦК.