Глава 13

13.

Что я сделал, поняв, чем наделил меня лондонский буржуй? Как там в песне? «Совершите вы массу открытий, иногда не желая того»?[1] Нет, я не впал в тоску, не начал рвать волосы на голове, не напился наконец. Ни за что не отгадаете, что сделал: лег спать. Вдруг все виденное мной в зеркале только морок? Вот встану утром и проверю.

Проснулся рано и отправился в ванную умываться. Из зеркала над раковиной на меня глянула недовольная, мятая физиономия. Ее окружало плотное золотистое сияние, а над теменем вставал фиолетовый язык пламени. Мне показалось, что он даже стал больше — с ладонь Вики. Здрасьте! Не померещилось вчера.

Приведя себя в порядок, я позавтракал и решил ехать в клинику общественным транспортом. Хотелось посмотреть на людей вблизи, а не из окна автомобиля, убедиться, прав ли был пакостный визитер из Лондона. Насмотрелся. Заодно меня помяли от души: утром в час пик автобусы и троллейбусы идут забитыми под завязку. Человеческие тела сжимали так, что едва дышал. Но зато имел возможность любоваться на окружавшие меня сердца, легкие и желудки. Чуть потренировавшись, убедился, что могу отключить это видение — нужно всего лишь пожелать. Замечательно! Жить среди наглядных пособий по анатомии стремно. Заодно испытал возможность воздействовать на органы на расстоянии. Получилось. Дышавшему на меня перегаром мужику поправил искалеченную алкоголем печень, изможденной женщине лет сорока исцелил язву в желудке. Оба что-то ощутили: мужик дернулся, женщина схватилась за живот, но потом убрала руки, и лицо ее украсила недоверчивая улыбка. Язва, наверное, давала о себе знать. Пользуйтесь, я сегодня добрый.

В клинике узнал, что разминулся с Викой: она уехала домой. Не беда, на столе ее ждет записка: «Скучаю, люблю, целую». Это у нас с ней такая игра: оставлять друг другу послания. В двадцать первом веке их заменят СМС. Здесь черкнул пару строк на листочке бумаги и положил на видном месте. Мелочь, а приятно.

Позже выяснилось, что разминулся и с милицией — приходила задерживать домой. Не застав, отправилась в клинику. Я сидел в палате, исцеляя деток, когда два придурка вломились в дверь и потребовали следовать за ними. Идиоты! Они б еще по громкой связи объявили. В коридоре было многолюдно. В клинику завезли новых пациентов, их родители желали убедиться, что не зря платили, и целитель занялся лечением. Они столько ждали! Увидав меня в наручниках, люди поняли, что исцеление отменяется, и озверели. Это что ж творится, вашу мать! Ну, и я добавил огоньку, сообщив за что задержан.

Догадаться, от кого наезд, не составило труда. Не хочу огулом обвинять секретарей райкомов. Они разные. В прошлой жизни довелось работать под началом одного из них в независимой Беларуси. Великолепный организатор и замечательный человек, я у него учился. Умница. В перестроечные времена ездил на работу в троллейбусе. А этот хмырь, иначе не назвать, прикатил на персональной «волге» из райцентра и давай пальцы гнуть. И таких хватает, особенно в провинции. Ведут себя словно бояре в поместьях. Помню, как в той жизни на одну «шахиню» из райцентра пришла коллективная жалоба в редакцию. Журналисты выехали разбираться. Факты подтвердились. Только к возвращению коллег из командировки в ЦК КПБ лежала жалоба от «шахини». Дескать, вели себя журналисты безобразно, чуть не голыми на столах скакали. Письмо переслали в редакцию с указанием рассмотреть на партийном собрании. Я на нем присутствовал — собрание открытое. Факты «безобразного» поведения коллег оказались фейком, наказывать их не стали, но «шахиня» своего добилась — статью не напечатали. Мразь партийная! И они еще будут утверждать, что СССР развалило ЦРУ…

«Шахиншах» из района был послан далеко, после чего решил свести счеты. Идиот. Плеснул бензинчику в костер. СССР бурлит, люди недовольны. Рост цен, пустые полки магазинов, мужики мучаются без сигарет и водки, а на фоне этого лоснящиеся морды партийных секретарей. У них есть все, даже персональные коровы в спецхозяйствах, ибо их деткам западло пить то, что разливается на молокозаводах. Люди это знают и возмущены. Так что полыхнуло.

В бунте я участвовать не стал — без меня справятся. Воротился в отделение и занялся детьми. Лондонский буржуй не обманул — исцеление просто полетело. Я присаживался на койку ребенка и, не прикасаясь к нему, лил холод в пышущие жаром места. Две-три минуты — и готово. Вставал и переходил к следующему. Никакого напряжения, сверх усилий и усталости. Как пожарный с брандспойтом, у которого не кончается вода. Это было упоительно. В следующей палате я не стал присаживаться на койки, а устроился на стуле в центре. Попросил детей лежать тихо и не шевелиться, после чего приступил. Получилось не хуже. Так и переходил из палаты в палату, пока не исцелил последнего пациента. В ординаторской попросил ожидавших там врачей заняться детьми, а сам сел пить чай. Хотелось есть. Я добивал последний бутерброд, когда в ординаторскую влетела Людмила Григорьевна.

— Что происходит, Михаил Иванович? — закричала с порога. — Мои все здоровы. Рефлексы в норме, конечности подвижны, можно выписывать.

— Вот и займитесь, — посоветовал я.

— Но как?.. Восемнадцать детей! За два часа! Раньше дни уходили.

— Няма таго, што раньш было, — ответил я словами из популярной песни и подмигнул. — Выходим на высокую орбиту, Людмила Григорьевна.

Она изумленно посмотрела на меня, но сказать ничего не успела — в ординаторскую ворвался второй врач, Константин Семенович, в обиходе просто Костик.

— Михаил Иванович!.. — он не завершил фразу, задохнувшись от чувств.

— Дети здоровы, рефлексы в норме, можно выписывать, — завершил за него я. — Все нормально, Константин. У меня новые способности открылись. Теперь двинем очередь. В свете изменившихся обстоятельств полагаю, следует отказаться от госпитализации детей и перейти к амбулаторному приему.

— А мы? — в один голос спросили врачи.

— Как без вас, — успокоил я. — Первичный прием, заполнение карточек, окончательное обследование исцеленных — работы хватит. Возможно, придется людей набирать. Поговорю с главным врачом.

Не успел сказать, как позвонила секретарша Терещенко и передала приглашение главного зайти. Отправился. Успокоил Яковлевича, сообщив ему о новых перспективах. По загоревшимся глазам понял, что теперь можно не волноваться. Защищая нас, ляжет на амбразуру. А то! Думает, я не знаю о «благодарностях» от больных? Ага! Приезжают в Минск родители из Грузии, платят в кассу 500 рублей, и на этом все? Или из Армении… Как я к этому отношусь? Спокойно. Яковлевича предупредил: бедных раздевать нельзя, а богатые могут раскошелиться. Мне хватает — на счету кооператива четверть миллиона рублей. В любой момент могу снять сколько захочу. Только тратить деньги не на что, а через пару лет они превратятся в труху.

После Яковлевича меня потащили в Красный уголок. Там собрался штаб восстания: председатель профкома, члены комитета, секретарь комсомольской организации. Меня познакомили с обстановкой, сообщили о принятых мерах и заверили, что милиции не отдадут.

— Спасибо, товарищи! — поблагодарил я. — А теперь вопрос: сколько в клинике людей? Тех, что не должны быть по работе?

— Где-то полторы сотни человек, — сообщил председатель профкома. — К персоналу присоединились родители детей. Не хотят уезжать, хотя мы уговаривали.

— Их кормили?

— Обращались к Терещенко, — вздохнул председатель. — Запретил брать продукты со склада. Дескать, только для больных. Что до нас, то здесь не держит. Голодные могут отправляться по домам. Бутербродами перекусили, но холодильники пусты.

— Решим вопрос, — сказал я и отправился в ординаторскую. Там достал из портфеля общую тетрадь, полистал, нашел нужный номер и сел к телефону.

— Слушаю, — отозвался абонент.

— Здравствуйте, Тимофей Ильич, — поприветствовал его я. — Мурашко беспокоит. Есть возможность помочь вашей беде.

— Это правда, Михаил Иванович? — голос его дрогнул. — Вы же говорили…

— Обстоятельства изменились, — сообщил я. — Согласны?

— Да! — поспешил он.

— Приезжайте прямо сейчас.

— Понял, — тон голоса в трубке сменился на деловой. — Что с меня?

— Здесь полторы сотни голодных людей. Накормить нужно. Слышали про события в клинике?

— Все «голоса» трубят, — хмыкнул он. — Ждите, скоро буду.

— Подъезжайте к центральному входу, — сообщил я. — Во двор не получится — ворота заблокированы.

Не прошло часа, как перед клиникой остановилась «волга» и грузовик-фургон. Из легковушки вышел Тимофей Ильич и заспешил ко мне.

— В грузовике сало, колбаса, хлеб, тушенка, — сообщил, пожав руку. — У вас есть пищеблок?

— Разумеется, — кивнул я.

— Два мешка гречки прихватил, сварите себе кашу. Ну, и еще кое-что.

Услыхав про гречку, члены забастовочного комитета за моей спиной шумно выдохнули. Жуткий дефицит в СССР!

— Разгрузите, товарищи! — сказал им. — Идемте, Тимофей Ильич!

Я отвел директора торга в процедурную, где уложил на кушетку, попросив снять пиджак с рубашкой и майку. По уму не требовалось, но зачем светить возможностями? Взял стул, присел рядом, маскируясь, положил руку на живот. Что у нас? В наличии цирроз печени — профессиональная болезнь руководящих товарищей. Пьют много. Стадия не терминальная, но уже на грани. Налицо асцит — скопление жидкости в брюшной полости. Выглядит директор — краше в гроб кладут. Кожа на лице серая, черты лица заострились. В прошлой раз, осмотрев Ильича, я развел руками — не в моих силах. Почему не попытаться теперь? Мужик смелый, продукты подогнал, не побоялся. Хотя ему уже все равно…

— Лежите смирно! — велел я. — Будет неприятно.

Повозился. Печень исцелять пришлось слоями, вся не поддавалась. Я словно вытеснял здоровой тканью фиброзные узлы, затем опускался ниже и повторял. Так компьютерный томограф препарирует орган, выкладывая на экран проекции слоев. Только я еще исцелял. Завершив с печенью, поправил пациенту сердечко — износилось. Встал.

— Вот и все, Тимофей Ильич! Жидкость в брюшной полости уберет хирург, возможно, рассосется сама. Остальное в порядке.

Он сел и посмотрел на меня. А ведь не узнать: кожа порозовела, черты лица словно мясом обросли. Другой человек.

— Хм! — он встал и прошелся по процедурной. — Как двадцать лет сбросил. Михаил Иванович, вы кудесник! Что с меня? Ничего не пожалею!

— Не рассказывайте никому, — попросил я. — Этого хватит. За остальное расплатились.

— Спасибо! — он горячо потряс мне руку и стал одеваться.

«Водочкой не увлекайтесь», — хотел добавить я, но промолчал. Бесполезно. Даже в двадцать первом веке при лечении цирроза главное убедить пациента отказаться от спиртного или хотя бы сократить дозу. Не всегда получается…

Проводив Ильича, я отправился в столовую — хотелось есть. Надеюсь, выделят целителю миску каши. Открыв дверь, замер в изумлении. За составленными столами сидели люди — врачи, сестры, санитарки, подсобные рабочие вперемешку. На столах — тарелки с нарезанными колбасой, салом, хлебом. И… бутылки с водкой. Блядь, она откуда?

— Михаил Иванович! — подскочил ко мне председатель профкома. — Хорошо, что вы пришли — хотели посылать. Без вас не начинали.

— Водку где взяли? — спросил я.

— Так в машине была, — пожал он плечами. — Пять ящиков.

Это сто бутылок. Ну, Ильч! Удружил…

— А еще две большие коробки с сигаретами, — добавил председатель. — Курильщикам раздали. Они в восторге. Проходите, Михаил Иванович! Вот ваше место, — он указал на стул во главе стола. — Сейчас кашу подадут.

Блядь! Ну, и что делать? Ладно. Если не можешь событие предотвратить, остается возглавить. Я прошел к указанному месту и опустился на стул. Председатель профкома взял бутылку, сорвал пробку-бескозырку и набулькал мне в стакан до половины.

— Скажи слово, Иванович! — предложил.

Я поколебался и встал. Если уж пошло…

— Друзья! Первым делом хочу поблагодарить, что отбили у милиции, не дав совершится произволу. Только дело не во мне. Так ведь могут и в операционную ворваться, потащив хирурга от стола. Или медицинскую сестру — из процедурной, оторвав от больного. Некоторые партийные бонзы потеряли берега, став считать республику своей вотчиной. Дескать, что хочу, то и ворочу. А вот им! — я продемонстрировал кукиш. Люди одобрительно зашумели. — Сегодня мы показали, что имеем право людьми зваться. Народ, а не бессловесное быдло. За вас, друзья!

Я опрокинул водку в глотку, сел и закусил ломтиком сала с хлебом. Люди за столами последовали моему примеру. Работницы столовой на тележках вкатили тарелки с исходящей парком кашей и стали расставлять их на столах. Я взял ложку и зачерпнул из своей. Гм, вкусно! Гречку обильно сдобрили тушенкой. В последний раз такую ел в армии.

Угощение понравилось не только мне: ложки над столами так и мелькали.

— Еще по одной, товарищи! — объявил председатель профкома, когда все утолили первый голод.

Объявление встретили одобрительными возгласами. Забулькала, переливаясь в стаканы водка. Председатель взял свой и встал.

— Предлагаю выпить за Михаила Ивановича. Мы все знаем его, как великого целителя. Со всей страны к нам везут больных детей, и он их лечит. Но еще он большой души человек. Сегодня, едва сняли наручники, поспешил в палаты, где занялся детьми. Кто другой на его месте мог струсить и сбежать, он даже не подумал. И еще. Все мы знаем, что благодаря Михаилу Ивановичу изменилась жизнь в клинике. Появилось новейшее оборудование, в достатке лекарств, продуктов и постельного белья. Нас бесплатно поят чаем и угощают бутербродами. Мало этого. Сегодня, исцелив детей, Михаил Иванович пришел в профком и спросил: накормили ли людей? Услыхав, что главный врач запретил брать продукты со склада, позвонил знакомому, и тот привез еду, выпивку и сигареты. Обо всех подумал. Это вам не секретарь райкома. А теперь спрашиваю: мы позволим арестовать такого человека?

Народ за столами гневно зашумел.

— Ни за что! Хрен им! — раздались крики.

— Вот и я так думаю, — кивнул профсоюзный руководитель. — Информирую, что говорил с председателями профкомов других клиник. Они побеседовали с людьми и сообщили: в случае ареста Мурашко объявят забастовку. Мнение у всех единодушное: это произвол. Нас поддержат столичные предприятия, в частности, МАЗ и тракторный завод.

Ни фига себе волну я поднял! В той жизни рабочие минских предприятий вышли на улицы в апреле 1991 года. Повод был весомый — рост цен после павловских реформ. Тогда город встал, а на площади Ленина закипел многотысячный митинг. Партийному начальству стоило великого труда ситуацию разрулить. А тут какой-то экстрасенс…

— Михаила Ивановича мы в обиду не дадим, — заключил председатель профкома. — Хочу просить его от имени всех нас, — он повернулся ко мне. — Понимаю, что вы возмущены. Знаю, что зовут в Москву. Обещают лучшие условия, много денег и жилье. К сожалению, мы не можем предложить то же, но зато всегда встанем за вас горой. Не уезжайте!

Все притихли и уставились на меня. И откуда знают? Ну да, сманивали меня москвичи. Приезжали, золотые горы сулили. Даже ордер на квартиру показали. Три комнаты, рядом станция метро. Разбежался! Согласиться — означает под кого-то лечь. Вопрос: под кого? Медицинских чиновников, спецслужб или бандитов? В Москве криминал поднимает головы, это в Минске пока тихо. Пусть даже без братков, но исцелять станешь, кого прикажут. Возмутишься — укажут место, в Москве это запросто. Добровольно подписаться в рабство? Нашли дурака!

— Не волнуйтесь, друзья, никуда не уеду, — сказал я. — Куда мне без вас?

— За это и выпьем! — предложил председатель профкома. — Ура, товарищи!

— Ура! — закричали за столом и немедленно выпили.

После сытного обеда народ повалил во двор, где устроил танцы возле баррикады. Стоял редкий для октября ясный день. Тепло, как в мае. Отчего ж не веселиться? Кто-то притащил баян, и понеслось. Народ кружился в вальсе, отплясывал полечку, кое-кто пошел вприсядку. В окнах торчали любопытные больные. Эту картину и застала прилетевшая в клинику любимая. Оказалось, она все проспала. Воротившись домой, прочитала записку, перекусила и легла отдыхать. С милиционерами разминулась. Встав, поела и решила позвонить жениху. В ординаторской не ответили. Вика набрала номер регистратора — не берут трубку. Лишь в приемной Яковлевича сообщили о происшедшем. Вика вызвала Николаича и помчалась в клинику, где двинулась на звуки музыки.

— Что происходит? — спросила, отыскав меня.

— Революция, — улыбнулся я.

— Почему танцуют?

— Потому что весело.

— Тогда приглашай! — потребовала она.

Я подал ей руку, и мы вошли в круг… Наплясавшись, народ захотел продолжения банкета и повалил в столовую. Водки и еды хватало, все вновь расселись за столами. Мы с Викой оказались рядом. Мне напустили полстакана, Вике по ее требованию — на донышко. Я встал, взял вилку и постучал ей по стакану. За столами притихли.

— Друзья! — объявил громко. — Сегодня вы просили меня не уезжать, я пообещал. Не хочу расставаться с таким замечательным коллективом. Но есть еще причина, вот она, — указал на Вику. — Скоро мы с Викторией Петровной станем мужем и женой. Наши отношения не секрет, но теперь оформим официально. Выпьем за любовь!

— Ура! — закричали за столами и с воодушевлением выпили.

— Горько!

Председатель профкома поставил на столешницу пустой стакан.

— Горько! Горько! — закричали со всех сторон.

— Встань, любимая! — попросил я Вику.

— Шут! — фыркнула она, но подчинилась. Я обнял ее, и наши губы слились.

— Раз, два, три, четыре, пять… — принялись считать за столами. При счете «десять» Вика уперлась мне руками в грудь и отстранилась.

— Что-то молодая ерепенится, — заметил кто-то за столом. — Может, поискать другую?

— Я вам поищу! — пригрозила Вика. Ответом стал дружный смех.

— Что ты тут устроил? — спросила Вика, когда мы, насытившись, по-английски удалились в ординаторскую. — И не говори, что ты тут ни причем. Водка, сало, колбаса, гречка с тушенкой… В клинике так не кормят и, тем более, не наливают.

— Эти люди сегодня защитили меня. Они переступили через страх перед начальством и наказанием. Следовало поощрить.

— Ладно накормить, — согласилась она. — Но зачем водка?

— Не планировалась, — развел я руками. — Пациент привез. Не углядел — без меня разгружали. А потом не отбирать же.

— Сам зачем пил? Мы же договорились. Пока… — она смолкла.

«Делаем ребенка», — мысленно дополнил я.

— Так уже, — сообщил любимой.

— Ты о чем?

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — поинтересовался я. — Нет ли тошноты по утрам? Раздражения, плаксивости?

— Ничего, — пожала она плечами. — У меня задержка, но такое бывает. Я болела.

— Ты здорова. Более того, носишь маленького Мурашко. Вот такого! — я свел большой и указательный палец, показав расстояние с булавочную головку. — Но сердечко у него уже бьется.

— Сердечная трубка, — поправила она. — У таких маленьких сердца еще нет. Ой, Миша! Ты откуда знаешь? Про маленького?

— Вижу. Иди ко мне, — я сгреб ее и усадил на колени. — Сейчас кое-что расскажу…

Про визит таинственного незнакомца я умолчал — зачем волновать любимую, об остальном поведал. Дескать проснулся поутру, а тут такое… Испытал на деле — получилось. Исцелять теперь могу пачками. Рассказ получился длинным, поскольку прерывался поцелуями и обнимашками. В той жизни у меня не было детей, потому чувство, которое испытывал сейчас, трудно выразить словами. За меня говорили губы и руки. Вика млела. Нам не мешали. Во дворе снова заиграл баян — клиника гуляла.

— Что теперь будет, Миша? — спросила милая, когда я наконец завершил рассказ.

— Жить будем, — пожал я плечами. — Сына растить.

— А если девочка?

— Значит, дочку.

— Через шесть месяцев в декрет, — вздохнула Вика. — Только стала заведующей.

— Будешь заведовать семьей, — хмыкнул я. — Тоже нужная работа.

— Квартира маловата, — вздохнула она. — Всего комната. Ребенок спать не даст. Ладно я, но тебе работать.

— Подумаем, — пообещал я.

За нас подумали другие. Вернувшийся из ЦК Яковлевич огорошил новостями. Бунт в клинике стоил постов секретарю ЦК и министру МВД, а целителю решили выделить квартиру. Последнюю новость Терещенко подал так, что становилось ясно, кто постарался.

— Хотя решение принял первый секретарь ЦК, есть еще исполком. Формальности придется соблюсти, — огорошил далее. — Иначе вопрос застопорится. Вы должны иметь право на расширение. Где прописаны сейчас, Михаил?

— Нигде, — ответил я. — От супруги бывшей выписался, у Виктории прописаться не могу — не хватает метров[2]. Вот распишемся, тогда.

— Сделайте, Михаил Иванович! — посоветовал Терещенко. — Хорошо б еще Виктория Петровна была беременной.

— Есть такое, — улыбнулся я.

— Какой срок? — оживился он.

— Где-то два месяца.

— Маловато. Обычно в расчет берут не менее четырех[3], но у вас случай особый. Полагаю, выделят.

Этой новостью я обрадовал Вику, вернувшись в ординаторскую.

— Целых три комнаты! — изумилась она. — Да еще выбрать можем?

— Считаешь, не достойны? — хмыкнул я.

— Жаль, что мою квартиру придется отдать кооперативу[4], — вздохнула Вика.

— Зачем? — пожал я плечами. — Пропиши младшую сестру, ей останется.

— Она учится в Могилеве, где живет в общежитии.

— Переведем в Минский пед! — хмыкнул я. — У Терещенко найдутся знакомые.

— Ох, Миша! — вздохнула она. — Иногда кажется, что для тебя нет невозможного.

— Это не так, дорогая! — возразил я. — Летать пока не умею. А хочется. Ладно, отправляемся домой. Завтра новый день.

— Чем займемся? — спросила Вика. — Детей с ДЦП ты исцелил, других не скоро не привезут.

— Найдем, чем, — обнадежил я.

* * *

Заведующая детским онкологическим отделением вошла в кабинет главного врача и решительно направилась к столу.

— Присаживайтесь, Татьяна Павловна! — поспешил Терещенко.

— Что происходит, Семен Яковлевич? — спросила заведующая, устроившись на стуле. — Объяснитесь.

— О чем вы? — удивился главный врач.

— У меня все дети в отделении выздоровели — быстро и неожиданно. Даже те, которые…

Она не договорила, но Терещенко понял: безнадежные.

— Вот и славно! — улыбнулся женщине.

— Не темните, Семен Яковлевич! — насупилась заведующая. — Так не бывает. Я два десятка лет в профессии, но подобного не видела.

— Все случается, — развел руками Терещенко.

— Не держите меня за дуру! — вспыхнула заведующая. — Если проводите эксперимент, то могли уведомить. Я ведь поняла. В отделение приходил Михаил Иванович с Викторией Петровной, раздавал деткам фрукты и конфеты, после чего они пошли на поправку — сразу все.

— Гм! — сказал Терещенко. — Без исключения?

— Да!

— Замечательно! — воскликнул главный врач.

— Это он?

— Да, — признался Терещенко. — Михаил Иванович попросил разрешения поработать у вас.

— Почему не уведомили?

— Михаил Иванович сомневался, что получится. А еще боится разглашения. Если вдруг узнают, что целитель лечит рак… Представляете?

— Да, — кивнула заведующая. — Но…

— Умоляю вас, Татьяна Павловна! Пусть идет, как сложилось. Михаил Иванович лечит деток, а заслуга будет вашего отделения. Попросите персонал молчать. В противном случае там, — он указал на окно, — встанет толпа. — Нас с вами разорвут на части, Михаил Иванович плюнет и уедет за границу. Его везде примут с распростертыми объятиями. Ну, и кто станет исцелять наших детей?

— Хорошо, — сказала заведующая, подумав. — Только это… Исцеляет он, а заслуга наша.

— Вы разве не стараетесь? Я же знаю. От деток не отходите. И без Мурашко успешно лечили. Он только помогает. Выписывайте своих маленьких пациентов и набирайте новых. Не найдете в Минской области, берите из других. Исцелят этих, приглашайте из Украины и России. Чернобыль — наша общая беда. Но ни слова о Мурашко!

— Коллеги захотят перенять опыт.

— Вот и покажите! А вот почему у нас выходит, а у них нет, пусть думают сами. Договорились?

— Да. Только… Утолите мое любопытство: фрукты и конфеты заряженные?

— Что вы! — засмеялся Терещенко. — Михаил Иванович не Чумак, ничего не заряжает. С недавнего времени стал воздействовать на детей дистанционно — способности новые появились. Только это… — он прижал палец к губам.

Заведующая кивнула и вышла. А Терещенко, глянув на часы, засобирался домой.

* * *

— Алло?

— Доброй ночи, Сема.

— Здравствуй, Яша. Извини, что поздно — соединили лишь сейчас. Не разбудил?

— Ничего страшного — я плохо сплю.

— Как там Арик?

— Ты же знаешь: ничего хорошего. Диагноз подтвержден: неоперабельная опухоль мозга. Говорят: месяц, от силы два.

— Могу помочь.

— Ты о чем, Сема? Наши лучшие врачи развели руками.

— У меня в клинике работает целитель. Уникальный человек! Прежде исцелял деток с ДЦП, недавно занялся онкологией. Сегодня у меня была заведующая отделением, где лечат чернобыльских детей. К ним приходил Михаил, так целителя зовут, поработал — и детки здоровы. В том числе те, кого признали безнадежными.

— Это правда, Сема?!

— Нет, шучу. Бери Арика в охапку и — немедленно в Минск. Нельзя терять время!

— Завтра вылетим на Кипр, а оттуда — в Москву. Жаль, что нет прямых рейсов в СССР. У меня хорошие отношения с руководителем советской делегации в Тель-Авиве, думаю, что визу Арику дадут[5]. Но придется рассказать, для чего везу.

— А вот этого не нужно — привлечет внимание. У целителя непременное условие — сохранять тайну. Выдумай что-нибудь другое.

— Странный он какой-то, твой целитель.

— Умный. О его новых способностях пока не знают. Представляешь, что начнется, если информация разойдется?

— Понял. Он возьмется?

— Уговорю.

— Сколько заплатить?

— Дай подумать. С советских берет мало, но ты иностранец.

— Если нужно заложу дом. Я на все готов.

— Не гони, Яша! Вот тебе ориентир: Миша исцелил от ДЦП сына немца из ФРГ. Тот подарил ему машину «Ауди». Не новую, но весьма приличную.

— Десять тысяч долларов хватит?

— Думаю, вполне. И учти: платишь за результат. Ежели его не будет…

— Не рви сердце, Сема! Лучше заплатить.

— Тогда собирай Арика в дорогу. Прилетишь в Москву, звони. Сообщи, когда будешь в Минске. Я вышлю «скорую» в аэропорт.

— Понял! Жди.

Короткие гудки в трубке…

[1] Слова Ю.Кима.

[2] По тогдашним правилам прописать в Минске не члена семьи разрешалось, если имелось 9 кв. метров свободной жилой (не общей!) площади в квартире. В типовых однокомнатных квартирах площадь единственной жилой комнаты составляла от 16 до 17 кв. метров.

[3] По правилам тех лет, если у семьи подходила очередь на квартиру, наличие беременности у жены учитывалась при определении площади выделяемого жилья.

[4] Специально для тех, кто не знает реалий СССР. Продать квартиру в 1990 году было невозможно, даже кооперативную. Для этого общее собрание кооператива должно было принять в него нового члена. На такое соглашались только в случае обмена жилья или прописки в нем близкого родственника. В противном случае отказывали напрочь. Дело в том, что внутри кооператива существовала собственная очередь на жилье, освободившуюся квартиру распределяли в соответствии с ней. Попробуй отбери ее для чужака! Бывшему владельцу всего лишь возмещали уплаченные за квартиру деньги.

[5] В то время между СССР и Израилем не было дипломатических отношений, разорванных по инициативе СССР в 1967 году. Их восстановят только в конце 1991 года. Интересы Израиля в СССР предоставляло посольство Нидерландов, советские в Израиле — финское посольство. При них с 1988 года работали делегации СССР и Израиля, готовившие почву для восстановления дипломатических отношений.