Глава 14

14

Дебют в детском онкологическом отделении прошел успешно. Мы с Викой сыграли роли Деда Мороза и Снегурочки — в переносном смысле, конечно. Белые халаты, шапочки, хирургические маски — это не театральные костюмы. В остальном — аналогично. Заходили в палаты, угощали деток, и, пока те трущили гостинцы, я работал. Где-то приходилось задерживаться. Я давал знак Вике, и она заводила с детками разговор. Ей читали стихи, рассказывали о родителях, родной деревне или городе. С радостью. Пребывание в палате тяжко даже взрослым, а тут дети. Им бы бегать, прыгать, а не томиться в четырех стенах. Почему б не пообщаться с доброй тетей? У нее такие вкусные конфеты и печеньки!

Из второй палаты Вика вышла с влажными глазами.

— Сердце рвется, — объяснила в коридоре. — Когда знаешь…

— Соберись, милая! — сказал я. — А за них не беспокойся: выживут. У меня, кажется, выходит.

— Постарайся, Миша! — попросила она. — Тяжело на них смотреть.

Мне тоже. Когда видишь эти лысые головенки — волосы выпали после химиотерапии, бледные личики, погасшие глаза… Я-то почти сразу перехожу на внутреннее зрение, устремляя его к пораженным органам, а вот Вике приходится таращиться. Отводить взгляд нельзя — дети чувствуют фальшь, а еще нужно улыбаться…

В палату к наиболее тяжелым пациентам нас не пустили — карантин. Иммунитет у детей после химиотерапии никакой, еще схватят инфекцию. К счастью, там имелось окно в коридор. Постоял у него, поработал. Далось трудно. Во-первых, расстояние, во-вторых, терминальная стадия. Организм человека лечит себя сам, лекарства только облегчают задачу. Так было с моим прежним воздействием. Но не в случае рака. Здесь клетки сходят с ума и начинают уничтожать органы человека. Привести их в чувство, воротить прежний алгоритм поведения оказалось нелегко. На привычное воздействие холодом они не реагировали. Пришлось нырять глубже, на клеточный уровень и там разбираться. Получилось не сразу, но пошло. Красный цвет пораженного органа начинал сменяться голубым, причем, как оказалось, достаточно запустить процесс, дальше он идет сам. Уловив эту особенность, я стал действовать по шаблону. Запустил, проконтролировал, занялся другим пациентом. Если что не так, вернусь и повторю.

Возвращаться не пришлось. Меня вызвал Терещенко и сообщил, что эксперимент прошел успешно.

— Заведующей отделением пришлось рассказать о вас, — огорчил, разведя руками. — Извините. Она опытный врач, и все поняла. Обещала молчать. Правда, думала, что вы угощаете детей заряженными конфетами, — он улыбнулся. — Это, кстати, возможно?

Яковлевич уставился на меня.

— Бред! — хмыкнул я.

— Жаль! — вздохнул он. — У меня к вам просьба, Михаил, личная. Есть у меня друг, Яша Лившиц. Росли в одном дворе, учились в одном классе. Я поступил в медицинский институт, он — в военное училище. Служил в танковых войсках. Во времена Хрущева армию сокращали, угодил под это и Яков. Для него это стало ударом — любил танки. У него и отец на них воевал. Пришлось идти на завод. Работал токарем, позже стал мастером — все же высшее образование. Рассчитывал со временем вернуться в армию, но тут в СССР начались гонения на евреев. Яша посмотрел, плюнул и перебрался в Израиль. И вот там сделал карьеру. Танкистов из СССР охотно брали в ЦАХАЛ[1]. Воевал, дослужился до бригадного генерала. Есть у них такое звание.

Я смотрел на Терещенко, не понимая, к чему он клонит.

— У Яши трое детей, — продолжал Яковлевич. — Две старших дочери, и сын Ариэль, Арик. Семнадцать лет. Неоперабельная злокачественная опухоль головного мозга, израильские врачи развели руками. Жить парню от силы два месяца.

Он посмотрел на меня в упор. Так…

— Хотите, чтобы исцелил?

— Прошу, Миша! За кого другого не стал бы, но тут случай особый. Яша мне как брат, а его сын — родной человек. Упреждая ваш вопрос, скажу: друг обещал хранить тайну. Он человек военный, слово сдержит. И еще — десять тысяч долларов. Наличными, из рук в руки.

Хм! Огромная сумма для СССР. Когда разрешат продавать квартиры, в Минске можно будет купить однушку за три тысячи. Но с другой стороны — валюта. Только за владение ею в СССР уголовная статья. Стремно. Я забарабанил пальцами по столешнице. Терещенко понял.

— Не беспокойтесь, Михаил! И я, и Яша будем молчать. Если опасаетесь, оставьте доллары мне. Сохраню, не пропадут.

— Не боитесь ОБХСС?

— Эх, Миша, Миша, — улыбнулся он. — Вы не еврей, потому многое не знаете. Когда в семидесятых начался массовый исход евреев из СССР, встал вопрос: что делать с нажитым имуществом? Везти его с собой глупо, часто вовсе невозможно. Разумеется, можно продать, но куда девать вырученные рубли? В Израиле они не нужны, да и вывезти не дадут: евреев, покидающих СССР, на границе досматривали с особым тщанием. Вот тогда и зародилась система взаимопомощи. Вы продавали здесь имущество, отдавали рубли нужному человеку, взамен за границей получали валюту. Таким образом жившие за границей евреи помогали родственникам в СССР. Если официально выслать валюту, ее отдавали по курсу Госбанка СССР, то есть 66 копеек за доллар. По системе помощи выходило в несколько раз больше. Всем выгодно, все довольны. Я вам больше скажу. Кому, думаете, отходила квартира, которую оставляли уезжающие за границу евреи?

— Государству, в смысле исполкому.

— А вот нет. Теоретически — да, но на деле иначе. Уезжавшие евреи прописывали в квартире родственника, и она оставалась ему. Все законно. В семидесятые в Минске государству отошли считанные квартиры евреев, а уехало их — ого-го-го сколько! В конце восьмидесятых ситуация изменилась: оставлять стало некому, слишком многие стали уезжать. Хотя схемы есть, как и люди, готовые сохранить деньги. Так что не волнуйтесь. Доллары вернут по первому требованию.

— Осталось заработать, — вздохнул я. — Рак в терминальной стадии… Ладно, детки, с ними проще, но парню семнадцать лет!

— Постарайтесь, Михаил! Буду вашим должником.

Пациента привезли через день. Выглядел он — краше в гроб кладут. Ну, так оставалось недолго. Лишенная волос голова — следствие химиотерапии, серая кожа, изможденное страданием лицо. Жалко мальчика. На последней стадии рака больных мучают боли — иногда непереносимые. Этому, видно, досталось.

Кроме пациента в палате меня ждали Яковлевич и незнакомый мужчина лет за пятьдесят. Невысокий, худощавый, с острым взглядом карих глаз. В штатском, но военная выправка чувствуется. Он стоял у кровати, на которой сидел мальчик, и смотрел на меня в упор.

— Знакомьтесь! — представил его Терещенко. — Мой друг Яков. А это Михаил.

Генерал протянул мне руку, я ее пожал. Ладонь у него оказалась сильной и твердой.

— Это Ариэль, — указал Терещенко на пациента. — Можно просто Арик. Он не обидится. Так? — он улыбнулся мальчику.

Тот в ответ кивнул.

— Говорит по-русски? — спросил я.

— Да, — ответил генерал.

— Тогда оставьте нас вдвоем.

Не хочу светить перед ним способностями. Генерал хотел что-то сказать, но Терещенко подхватил его под локоть и вывел из палаты. Я взял стул и подсел к мальчику.

— Ляг на живот, — велел. — Будем исцелять.

Арик подчинился. Я положил ему руку на затылок. Нужды в том не имелось, но зачем мальчику знать? Обязательно расскажет отцу. Что у нас тут? Жопа, если коротко. Опухоль на четверть мозга, да еще проросла вглубь. Не удивительно, что ее не стали удалять. Поражены не только твердая мозговая оболочка, но — и мягкая с паутинной. И с чего тут начинать? Попытался привести клетки опухоли в чувство — хрен на ны! Словно алкоголики в запое они желали бухать. В нашем случае — жрать здоровых товарок. Ах вы, суки! Запустив энергетический поток, я стал выводить их из активного состояния — слой за слоем. Рефлекторно помогал себе пальцами, двигая ими по черепу пациента. Завершив процедуру, начал с крайних. Так, бухарики! Протрезвляемся и работаем. Потихоньку, помаленьку. Понимаю: трудно, но когда-нибудь надо начинать. Не то сдохнете вместе с пациентом. Поняли?

Не сразу, но клетки начали работать. Поначалу робко, по чуть-чуть, но их цвет стал меняться с красного на голубой. Я немножко помог им энергией, а затем убрал руку. Кажется, процесс пошел.

— Как чувствуешь себя, Арик? — спросил пациента. — Голова не болит?

— Нет, — ответил он. — Но щекотно. В голове будто таракан ползает.

Интересный эффект! Я невольно улыбнулся: тараканы в голове — это по-нашему.

— В Израиле есть тараканы?

— У нас нет, у других видел. Вот такие!

Он вытянул руку и развел большой и указательный пальцы. Ничего себе! Если у них такие головах…

— Потерпи, Арик! Это хороший таракан. Съест опухоль и исчезнет. Полежи.

Я встал и вышел в коридор, где немедленно столкнулся с папашей пациента. Он уставился на меня.

— Все нормально, — успокоил я. — Процесс пошел. Не беспокойте сына — пусть полежит. Через час вернусь и продолжу.

— Идемте пить чай! — предложил стоявший здесь же Терещенко.

Мы отправились к нему в кабинет, где секретарша главного врача принесла нам чай и бутерброды. Яков попросил кофе, ему сделали растворимого. Он его едва пригубил, к бутербродам вовсе не прикоснулся. Я стесняться не стал — целительство пробуждает зверский аппетит. «Как же так? — спросите вы. — Ведь энергия идет из окружающего пространства, сам говорил». Так-то оно так, но ведь кто-то пропускает ее через себя, направляет и контролирует? Силы тратишь — о-го-го! Поглощая бутерброды, я украдкой наблюдал за генералом. По его лицу читалось, что только усилием воли он сдерживает себя от желания встать и побежать к сыну. На мгновение ощутил острую зависть. Меня так не любили. Отца вовсе не знал — мать родила меня незамужней, а потом отдала сестре и укатила с очередным хахалем. Даже не знаю, где она сейчас. Вырастила меня тетя Оля. Вот она меня любила, но по-своему, по-деревенски. Лаской не баловала, хотя, заболей, как Арик, отдала бы все, чтоб вылечить.

— Ну, что навестим нашего пациента? — предложил я, сжалившись.

Генерал вскочил со стула, следом поднялись мы с Терещенко. Так, втроем, и ввалились в палату. Арик лежал на койке и читал книгу.

— В тумбочке нашлась, — объяснил подбежавшему к нему отцу. — Скучно просто так лежать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Яков.

— Хорошо, — ответил мальчик. — Только таракан в голове бегает. Щекотно и чесать хочется.

— Какой таракан? — изумился генерал.

— Дядя Миша запустил, — объяснил Арик. — Говорит: он съест опухоль.

Яков уставился на голову сына, словно разыскивая дырку, через которую впихнули насекомое.

— Это образное выражение, — успокоил я. — Процесс исцеления вызывает такие ощущения. Разрешите?

Отодвинув генерала, я присел и положил ладонь на голову Арика. А неплохо так процесс идет! Уже четверть опухоли потеряла красный цвет. Вот что значит юный организм! Это не директор торга с его циррозом и угробленной иммунной системой. Да и выглядит мальчик неплохо. Кожа на лице хоть и бледная, но уже не серого оттенка, в глазах появился блеск.

— Есть хочешь? — спросил я, убрав руку.

— Да, — кивнул Арик. — Очень.

— Я сейчас! — сказал Яковлевич и исчез за дверью. Спустя несколько минут он вернулся с санитаркой. Та держала в руках поднос. Подойдя к тумбочке, поставила на нее тарелку с манной кашей, кусочком батона и стакан жидкого чая. Положила ложку. Арик схватил ее и за пару минут смолол угощение, после чего вопросительно посмотрел на нас.

— Ему нужно много есть, — сказал я. — Организм выздоравливает и требует высококалорийной пищи. Колбаса, черная и красная икра, масло, чай с сахаром.

— Распоряжусь! — пообещал Терещенко и торопливо вышел из палаты.

— Идемте, Яков! — я взял генерала под локоть. — Не будем мешать Арику выздоравливать. Пусть читает.

— В последнее время у него совсем не было аппетита, — сказал генерал в коридоре. — Заставляли есть.

«Фирма веники не вяжет, фирма веники плетет!» — хотел пошутить я, но не решился, глянув в лицо генерала. Не поймет.

— Навещу Арика вечером, — сообщил. — На сегодня хватит. Вы его тоже не беспокойте. Организм мальчика борется с болезнью, не отвлекайте. Пусть ест, пьет, читает. Вы пока можете съездить в город, навестить знакомые места.

— У вас есть дети? — спросил он.

— Нет пока.

— Вот будут, поймете, — вздохнул он. — Никуда я не поеду. Попрошу принести стул, сяду здесь, — он указал на место у двери, — и буду дежурить.

— Как хотите, — пожал я плечами и отправился в ординаторскую. Вовремя. Привезли детей с ДЦП. Мои новые способности сломали прежний график, очередь резко двинулась вперед, из-за чего родители часто не успевали подвозить детей. Я дал команду принимать всех, кто уже в Минске, вследствие чего пациенты шли волнами — то нахлынут, то сидим без дела. До часу дня исцелил пятерых. Мы с Викой съездили в ресторан, пообедали, вернулись, а тут еще подвезли. Провозился с ними до вечера, а затем пошел к Арику.

Яков сидел на стуле у двери в палату. Увидев меня, встал.

— Как сын? — спросил я.

— Нормально, — сообщил он. — Ест, пьет, читает. Много ест. Может…

— Пусть, — сказал я. — Ему нужно. Давайте посмотрим нашего больного.

Увиденное меня удовлетворило — уже большая часть клеток опухоли приобрела синий цвет. Но процесс замедлился, я его слегка подстегнул и попрощался с пациентом. Генерал попросил разрешения ночевать на свободной койке в палате с сыном, возражать не стал. Посоветовал только мальчика не тормошить. Утром следующего дня вновь отправился к Арику. В палате, кроме Якова, обнаружился Терещенко. Все трое оживленно разговаривали; при моем появлении смолкли и уставились на меня.

— Как твой таракан, Арик? — спросил я мальчика. — Более не ползает?

— Перестал, дядя Миша, — улыбнулся он.

Выглядел Арик совершенно здоровым, разве что недокормленным. Ничего, наверстает. Исхудавшее лицо светилось радостью. Удивительно красивый мальчик. Тонкие черты лица, серые глаза — не в отца пошел.

Я сел на стул и положил руку ему на голову. Красных клеток в мозге не наблюдалось. Быстро справился.

— Как чувствуешь себя, герой? — спросил.

— Хорошо, — ответил он и пожаловался: — Только надоело лежать.

— Так не нужно, — сказал я и повернулся к Якову. — Арик в первый раз в Минске?

— В Израиле родился, — подтвердил генерал.

— Ну, так устройте ему экскурсию. Провезите по городу, покажите места, связанные с вашей юностью. Думаю, ему будет интересно.

— Да, папа! — загорелся Арик.

— А ему можно? — засомневался генерал.

— Запросто. Он здоров. С транспортом помочь?

— Я распоряжусь, — заверил Терещенко. — Михаил, на пару слов!

Мы вышли в коридор.

— Вы уверены? — спросил Яковлевич.

— Абсолютно. Можно сделать снимок головного мозга, только я б не рекомендовал. Неизвестно как поведут себя клетки под рентгеновским излучением. Они только обновились. Как бы не пошел обратный процесс. И к чему этот вопрос, Семен Яковлевич? Вы же врач, сами видите. Пациент вчера лежал пластом, а сейчас гулять рвется.

— Вижу, Михаил, — вздохнул он. — Но поверить не могу. Мальчика приговорили к смерти. Лучшие врачи Израиля расписались в собственном бессилии. А вы взяли и исцелили. Невероятно.

— Нет такой крепости, которую не взяли бы большевики, — улыбнулся я. — Так учит партия.

— Какой вы большевик! — махнул он рукой. — Да и партию на дух не переносите. Тут поневоле подумаешь о Боге. Отчего он наделил такими способностями? И почему вас?

— Сам знать хочу, — вздохнул я и пошел к себе в отделение.

Вечером в ординаторскую позвонил Яковлевич, попросил зайти. Я отправился. В кабинете, кроме главного врача, обнаружился Яков. Приставной столик накрыт для банкета. Хм, даже горячее в судках подвезли.

— Михаил Иванович! — подлетел ко мне генерал. — Благодарю!

Он схватил и потряс мою руку. Затем вытащил из кармана пачку стодолларовых купюр, перетянутую банковской упаковкой.

— Держите!

Я взял и протянул Яковлевичу. Тот сунул пачку в карман халата.

— На сохранение, — пояснил в ответ на удивленный взгляд Якова. — У Михаила были неприятности с милицией. Приходили арестовывать по доносу одного партийного деятеля. Его сына Михаил отказался принимать без очереди. Михаила мы отбили, милицию прогнали, но возможно повторение. Обладание иностранной валютой — уголовная статья. А меня не тронут — депутат Верховного Совета.

— Узнаю СССР! — покрутил головой генерал. — Выдающегося человека — и в тюрьму. Да такому целителю цены нет. Кстати, Михаил, — повернулся ко мне. — Если будут доставать, перебирайтесь в Израиль.

— Я не еврей.

— Ну и что? Полагаете в Израиле сплошь евреи? Всех хватает. Вид на жительство гарантирую. Примите иудаизм — получите гражданство. Вы говорите на иностранных языках?

— Английский и немецкий.

— Тогда вовсе без проблем. Английский в Израиле знают все. Русский тоже понимают. Для начала откроете свой кабинет, а там — и клинику. С необходимыми разрешениями поможем. Согласны?

— Нет! — покрутил я головой.

— Почему? — удивился он.

— У вас обрезают то, что нужно удлинять.

Он недоуменно уставился на меня, но потом сообразил и рассмеялся:

— Взрослым процедуру «брит мила»[2] проходить не обязательно.

— Так, Яша! — подключился Терещенко. — Прекрати сманивать целителя! Обижусь.

Генерал нахмурился.

— Как там Арик? — перевел я разговор.

— Спит, — ответил Яков. — Утомился. Он еще не оправился, быстро устает, но по нему видно, что здоров. Я его таким давно не видел. Вы вернули мне сына, Михаил. Деньги — ерунда, их можно заработать, а вот потерять ребенка… Так что ваш должник. Будут трудности — обращайтесь, — он протянул мне визитку.

Я взял ее и сунул в карман.

— Вы — тоже, — вернул предложение. — Рецидива не опасаюсь, но, если что — приезжайте. Примем сразу и бесплатно.

— Прошу к столу! — предложил Терещенко.

Посидели, выпили, поговорили. Друзья пустились в воспоминания, я не прислушивался. Ел, восполняя потраченные силы. Насытившись, сложил приборы на тарелке. Это заметил генерал.

— Могу спросить вас, Михаил?

— Без проблем, — кивнул я.

— Сема говорит, что вы провидец. Предсказываете будущее.

Терещенко нужно укоротить язык! Растрепался.

— Не совсем так, — попытался соскочить я. — В Кассандры не гожусь.

— Ей не верили, — согласился он. — Сема утверждает, что вам можно.

— Что хотите знать?

— Что ждет Израиль?

Ты б еще про мировую войну спросил! Впрочем… Я закрыл глаза, будто погрузился в транс, прозревая будущее, затем открыл и уставился на генерала.

— Ничего особенного. Будете жить, рожать и растить детей. И воевать.

— С кем? — насторожился он. — Египет? Сирия? Иордан?

— Эпоха больших войн для Израиля позади. А вот палестинцы прикурить дадут.

— С Арафатом у нас мир.

— Его организация не единственная в Палестине. Вам такое название «ХАМАС»» о чем-то говорит?

— Да, — кивнул он. — Их руководство и активисты сейчас в тюрьме.

— Свято место пусто не бывает. Наплачетесь. Про «пояса шахидов» слыхали?

— Нет, — ответил генерал[3]. — Что это?

— Пояс смертника. Обвяжется араб взрывчаткой, добавит к ней болтов и гаек для усиления поражающего эффекта, зайдет в толпу — скажем, в магазин или на рынке и приведет в действие с криком «Аллах акбар!».

— Твою мать! — выругался генерал.

— Как это? — удивился Яковлевич. — Добровольно убить себя?

— Им похер, — пожал я плечами. — Верят, что попадут в рай, где их будут ждать семьдесят девственниц. Или восемьдесят. Много, словом.

Терещенко посмотрел на Якова. Тот кивнул, подтверждая.

— В скором времени пояса смертника станут применять массово. Скажите там своим, пусть озаботятся.

Генерал кивнул.

— И еще автомобили, — добавил я.

— Со взрывчаткой? — спросил Яков.

— Не только. Автомобиль сам по себе оружие. Если на большой скорости направить в толпу…

— Блядь!.. — выругался генерал.

— Именно, — подтвердил я. — Блядская ситуация. В Израиле помогали ХАМАСу окрепнуть и развиться. Вот они и отблагодарят. Кровью умоетесь.

Он насупился. Помолчали.

— И какой выход? — спросил Яков тоскливо.

— Вам виднее. Я целитель. Не мое дело давать советы космической глубины. «И такой же глупости», — добавил мысленно.

— Ну, а личное мнение? — не отстал он.

— Есть два способа решения проблемы. Первый радикальный. Собрать палестинцев на ваших землях, посадить на верблюдов и отправить за пределы Израиля.

— Это невозможно, — покачал он головой. — Не позволят.

— Тогда второй. Договориться со странами-спонсорами палестинцев. Перестанут давать деньги — прекратится террор.

— Тоже невозможно, — вздохнул он.

— Ой, Яков! — всплеснул я руками. — Кто из нас еврей? Вам удалось спустя две тысячи лет после рассеяния выдурить себе государство. Убедить в том мировую общественность и руководство таких разных стран, как США и СССР. Договориться можно со всеми, нужно только знать, что предложить. И как.

Он покачал головой, но ничего не сказал. Ну, и ладно, не больно-то хотелось. Мне с ним детей не крестить. Я отглотнул из чашки остывшего чая.

— Еще что-нибудь? — спросил генерал.

Хм! Что ему сказать? Загрустил генерал. Ладно, получите пряник.

— Фамилия Нетаньяху вам о чем-то говорит?

— Биньямин?

— Имени не знаю, — прикинулся я шлангом. — Не прозревается. Но у него старший брат был офицером и погиб.

— Он. Брата звали Йонатан[4].

— Через пять-шесть лет Биньямин станет премьер-министром Израиля. Пробудет на этом посту три года и уйдет, проиграв выборы. Через десять лет вернет себе пост и останется премьером на долгие годы.

— Он слишком молод, — покрутил головой Яков. — В Израиле не становятся премьерами в сорок с небольшим[5].

— Все когда-нибудь бывает в первый раз.

Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Разговор свернулся, и мы попрощались. Как тогда я думал, навсегда.

* * *

Исцеление Арика имело неожиданные последствия: я обзавелся многочисленной родней. Было это так. Через день после отъезда генерала с сыном меня пригласил Терещенко и огорошил:

— Есть возможность купить хорошую мебель — качественную, сделанную на заказ. Вы ведь в скором времени получите квартиру?

— О мебели не думал, — признался я.

— Зря, — упрекнул он. — Три комнаты обставить непросто. Понимаю, что возможность вы найдете — деньги есть, да и связи имеются. Но зачем вам ширпотреб из фанеры и опилок? А тут мастер делал. Объясню. Мой знакомый уезжает к детям в Израиль. Они давно там, как и жена. Иосиф не хотел ехать, сопротивлялся, как мог, но сдался. Плохо одному без семьи. Словом, продает. Был у него и скажу: мебель замечательная. Спальный и гостиный гарнитуры, кабинет с книжными шкафами. Обширная библиотека. Она, кстати, входит в цену.

— Сколько? — спросил я.

— Пять тысяч долларов.

— Ни фига себе!

— Уверяю вас: это дешево. Иосифу предлагали в три раза больше, но в рублях, а ему нужны доллары. Сами понимаете, почему. У вас они есть. Впрочем, не навязываю. Съездите, посмотрите.

Я поехал. Вику брать не стал: зачем зря таскать? Наверняка откажусь. Не считайте меня антисемитом, но у евреев все всегда самое лучшее. Дети, специалисты, образование… Ну, и мебель бывшая в употреблении. С клопами…

Продавец жил в доме на площади Победы с хорошо известными минчанам голубками на фасадных медальонах. Элитное местечко. Пройдет тридцать лет, и квартиры здесь будут стоить как в Майями. Вроде центр города, но ступи чуть в сторону и попадаешь в тихие места. Рядом парк Горького, в шаговой доступности — Янки Купалы, сквер Марата Казея, набережная Свислочи… Я припарковал «Ауди» во дворе, вошел в нужный подъезд и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Дверь мне открыл старик: седой и худощавый. На еврея, к слову, не похож, только нос выдает корни.

— Здравствуйте, Иосиф Наумович! — поприветствовал его я. — Меня зовут Михаил. Насчет мебели.

— Проходите! — отступил он в сторону. — Обувь не снимайте — у меня нет ковров.

Я прошел. Хозяин провел меня по комнатам. Ну, что сказать? Замечательная квартира! Высокие потолки с лепниной, паркетные полы. Последние будто вчера натерли — жалко ступать ботинками. Везде стерильная чистота. Это квартира еврея? Слом шаблона.

— У вас кто-то убирает? — поинтересовался я.

— Степанида, — кивнул он. — Двадцать лет домработницей. Замечательная женщина! Честная, старательная. Тоже вот беда: я уеду, а она потеряет работу. Новые хозяева вряд ли наймут.

— Вы не оставите квартиру родственникам?

— Нету их, — вздохнул Иосиф Наумович. — Все уехали. Будь иначе, не стал бы мебель продавать. Будете смотреть?

— Буду! — сказал я.

Мебель оказалась хороша: массив из светлого ореха, инкрустированный карельской березой. Я ожидал нечто темное, тяжеловесное под красное дерево. А вот нет. Гарнитуры выглядели легкими и нарядными, хотя на деле довольно громоздкие.

— Собирали прямо здесь? — уточнил у хозяина.

— Да, — подтвердил он. — Понимаю ваши сомнения: вытащить нелегко. Поцарапать и побить можно запросто. Придется чем-то обвязать.

Хм! А зачем вытаскивать? Мысль, появившаяся в голове, еще в первые минуты пребывания здесь, стала набирать силу. Замечательная квартира! Три просторных комнаты, широкий коридор, кладовая. Кухня, правда маловата, но можно сделать перепланировку. Заменить сантехнику… Нафига мне бетонная ячейка в большом человековейнике? Хочу! Намерение укрепила библиотека — огромная, в несколько тысяч томов. Не какие-то там дешевые издания на газетной бумаге, выпускавшиеся миллионными тиражами для сдатчиков макулатуры, а подписные серии с отменными обложками. Немало книг на иностранных языках. Польский, английский, немецкий…

— Полжизни собирал, — пояснил хозяин, заметив мой интерес. — Как вернулся с фронта, так и начал. Мог получку за книги отдать. Жена ругалась, — он вздохнул. — Я ведь, Михаил, известный литературовед, профессор, доктор наук. Гальпер. Слыхали о таком?

— Да, — подтвердил я, хотя слышал фамилию впервые. — Есть разговор, Иосиф Наумович. Не угостите чаем?

— Угощу, — усмехнулся он. — Но если хотите торговаться, то ответ сразу: нет! Без того за бесценок отдаю.

— Есть другое предложение, — успокоил я.

Мы прошли на кухню, где Гальпер поставил чайник на плиту, вскипятил воду и заварил чай. Хороший, к слову. Пили молча. Хозяин посматривал на меня с интересом, я же не спешил, выстраивая в голове речь.

— Словом, так, — сказал, поставив опустевшую чашку. — Десять тысяч долларов за мебель и квартиру. Если мало, то могу добавить, но уже рублями.

— Не выйдет! — покрутил он головой. — Я могу прописать вас у себя, но как субквартиранта. По-другому не получится — вы не родственник. Субквартиранты прав на жилье не имеют. Как уеду, сразу выселят.

— Ну, так сделайте меня родственником, — предложил я.

— Как? — удивился он.

— Усыновите. У меня нет отца и никогда не было.

— Через суд? Это долго. И не факт, что суд примет такое решение. Нужны свидетели.

— Зачем суд? — пожал я плечами. — В моей метрике[6] в графе «отец» стоит прочерк. Мать родила меня незамужней. Позже в метрики стали вписывать фамилию, имя и отчество отца со слов матери, но у меня прочерк. В этом случае по закону любой мужчина может прийти в ЗАГС, заявить, что данный гражданин является его сыном, и его обязаны таковым зарегистрировать[7]. Согласие матери при этом не требуется, а вот мое — да, поскольку совершеннолетний. Как понимаете, возражать не стану. Получу новую метрику, вы пропишите в квартире новоприобретенного сына. Как уедете, останется мне.

— Гм! — он с интересом посмотрел на меня. — У вас в роду не было еврев, Михаил?

— По материнской линии точно нет, — покрутил я головой. — Про отца сказать не могу, никогда его не видел. Тетка говорила, что тот был офицером. Служил в части, где мать работала продавцом военторга. Лицом и фигурой я в него.

— Тогда вряд ли, — кивнул он, — хотя, кто знает? В Белоруссии все перемешались.

— Если опасаетесь, что буду претендовать на наследство или воспользуюсь вновь приобретенными родственными связями, чтобы уехать из СССР, то зря. Как вы поняли, человек я не бедный. Уезжать не собираюсь, а буде захочу, обойдусь без вашей помощи. День назад мне предложили перебраться в Израиль. Гарантировали вид на жительство и даже гражданство, хотя я не еврей. Объяснить, почему?

— Не нужно, — покачал он головой. — Знаю, кто вы. Ничего не имею против такого сына, хотя Софе придется объяснить, — он засмеялся. — У меня встречное предложение, Михаил. Доллары я возьму, а рублей не нужно. Но взамен вы поправите мне здоровье.

— Не вопрос, — сказал я. — Хоть сейчас…

Чтобы не тянуть время, мы с Гальпером съездили в райцентр, где я появился на свет. Там подняли документы, убедились в отсутствии у меня законного отца и приняли заявление у новоприобретенного. В тот же день выдали новое свидетельство о рождении. Мы вернулись в Минск, где я поменял паспорт, став Иосифовичем вместо Ивановича. Фамилию и национальность менять не стал. После чего Гальпер прописал меня в квартире. Все заняло считанные дни — я не скупился на донаты.

В ноябре «папа» отправился в Израиль. Я отвез его на вокзал. Гальпер надел новый костюм с орденами и медалями. При ходьбе они позвякивали. Понимаю, для чего парад, вернее, для кого. Не решатся таможенники обыскивать фронтовика, десять тысяч долларов доедут в Израиль. Откуда, к слову, и приехали. Большинство наград были юбилейными, но имелись и фронтовые. Как сказал Гальпер, в Красной Армии он служил военным переводчиком, помогал в допросах пленных немцев. Тоже нужное дело. На прощание мы обнялись.

— Вы хороший, Михаил, — сказал Гальпер. — Рад, что квартира остается вам. Не обижайте Степаниду, она добрый человек.

— Не волнуйтесь! — успокоил я.

С домработницей мы и вправду договорились. Я увеличил ей зарплату, познакомил с Викой. Женщины друг другу приглянулись. Как отнеслась моя любимая к кунштюку[8] с «папашей»? Поначалу сложно. Для советского человека это постыдная махинация. Для чего она, если квартиру все равно дадут? И неважно, что в бетонном доме!

Я свозил ее на просмотр — впечатлилась. Как и я, зависла у библиотеки.

— Как ты думаешь, кому достанется квартира, если мы откажемся? — спросил Вику.

— Я скажу, — ответил за нее Гальпер. — Сыну одного партийного начальника, он уже приезжал смотреть. Если вы, Виктория Петровна, полагаете, что квартира отойдет семье, много лет простоявшей в очереди в исполкоме, то спешу разочаровать: этого не будет. Некогда сюда заселяли достойных людей: писателей, ученых, художников. Но теперь — сплошь родственников начальства. При Машерове[9] такое было невозможно.

Ничего удивительного. Под КПСС крепко подгорает. Многие партийные бонзы лихорадочно стремятся урвать напоследок. И не только они.

— Хорошо! — согласилась Вика.

Новый 1991 год мы встречали в новой квартире — отремонтированной по моему вкусу и желанию. Но это я забежал вперед…

[1] ЦАХАЛ — армия обороны Израиля. Насчет танкистов из СССР правда. Они, к слову, де-факто создали танковые войска Израиля.

[2] Брит мила — обрезание на иврите.

[3] «Пояса шахида» к 1990 году еще не получили распространения и массово не применялись. Да и самого термина еще не существовало.

[4] Йонатан Нетаньяху — национальный герой Израиля. Командовал отрядом спецназа, освободившем в 1976 году израильских заложников — пассажиров угнанного террористами самолета. Погиб в ходе этой операции.

[5] Биньямин Нетаньяху стал самым молодым премьер-министром в истории Израиля.

[6] Метрика — свидетельство о рождении.

[7] Это правило действует и сейчас. По крайней мере, в Беларуси.

[8] Кунштюк (устаревшее) — ловкий прием, фокус, забавная проделка по словарю Даля.

[9] Речь о Петре Мироновиче Машерове, первом секретаре ЦК КПБ в 1965–1980 годах. Человек скромный и честный, он не позволял партийному руководству наглеть. Один штрих: на работу Машеров ходил пешком (он жил неподалеку от здания ЦК) в сопровождении единственного охранника.