Глава 8
8
Врачом Семен Терещенко стал в третьем поколении. Его дед, Самуил Коган, выросший в белорусском местечке, ухитрился, несмотря на черту оседлости, окончить гимназию, а затем — полный курс Московского университета. Отец Семена, Яков, учился при Советской власти. В мединституте познакомился с красавицей-хохлушкой Люсей Терещенко. Разом вспыхнувшая любовь завершилась браком. Распределение молодая семья получила в Тамбов, где родился Семен, в ту пору Самуил. С началом войны Якова мобилизовали и направили в военно-полевой госпиталь, где он служил долгих четыре года. К семье вернулся только в 1945 году. Жена осталась при военном госпитале — их в Тамбове развернули множество. Сема навсегда запомнил день, когда порог их комнатки в коммунальной квартире переступил высокий офицер с орденами и медалями на груди, и мать, охнув, метнулась к нему. Родители обнялись, а он стоял, не понимая, кто этот дядя, и почему мама плачет…
В Тамбове Коганы не задержались. В пострадавших от войны землях СССР требовались врачи, семья переехала в Минск. В столице БССР перспективы виделись привлекательными. Так и случилось. Семье врачей выделили квартиру — пусть в бараке и с удобствами во дворе, но отдельную. В Минске Самуил и стал Семеном. В конце 40-х в СССР случилась кампания против «безродных космополитов», и родители Семы, посоветовавшись, поменяли ему имя и фамилию. Самуил Коган стал Семеном Терещенко, а при получении паспорта выбрал национальность матери. С той поры по всех документах числился украинцем.
Разумеется, те, кому нужно, знали о его происхождении, но формально придраться не могли. «Украинец» Семен не давал повода. В школе вступил в комсомол, на собраниях говорил правильные речи, а если и колебался иногда, то вместе с линией партии. Школу он закончил с золотой медалью и поступил в Минский медицинский институт. Хирургию своей специализацией выбирать не стал, вовремя сообразив, что не имеет к этому склонности и таланта. Отец, к тому времени известный и заслуженный врач, помог сыну распределиться в столичную клинику, где Семен работал под руководством молодого светила в области белорусской оториноларингологии, будущего доктора медицинских наук и профессора. Под его руководством защитил кандидатскую диссертацию. Научная степень не вскружила голову молодого врача. Семен отдавал себе отчет, что ученый из него так себе, потому выбрал административную стезю. Руководить ему нравилось больше, чем лечить. Еще в институте он вступил в КПСС, куда его, сына фронтовика и комсомольского активиста, приняли без проблем. В клинике стал членом парткома, а со временем возглавил его. Это благоприятно сказалось на карьере. Ей не помешали даже антисемитские настроения и установки, возникшие в СССР с началом эмиграции евреев. На собраниях Семен клеймил позором израильскую военщину, сгонявшую арабов с их исконных земель, это заметили и оценили. Коган-Терещенко получил под начало клинику. Не самую престижную и именитую, но [1]столичную.
В период «большой алии» — массового исхода евреев из СССР, начавшемся в 1988 году, Семен остался в Белоруссии. Почему? Ну, во-первых, евреев, как он, по отцу, в Израиле не слишком привечали. Во-вторых, там следовало начинать с нуля. Дипломы врачей из СССР в «Земле обетованной» перестали признавать, и Семен, утративший квалификацию на руководящей должности, не сумел бы ее подтвердить. Перебраться в США, как сделали некоторые из знакомых ему врачей-евреев, было не лучше. Там тоже следовало подтвердить диплом, для чего следовало сдать экзамены на английском языке, а потом пару лет стажироваться… Заниматься этим в пятьдесят лет? Увольте! В Минске он солидный и уважаемый человек, кандидат в члены ЦК КПБ и депутат Верховного Совета.
Единственное, что огорчало Терещенко, так это происходившие в СССР события. Некогда могучая страна кипела и трещала по швам. В Белоруссии к власти рвались националисты. Их лозунг: «Чемодан, вокзал, Россия», мягко говоря, настораживал. Семен отдавал себе отчет, что случится в случае победы БНФ. Должность главного врача он непременно потеряет — национальность не та. Становиться рядовым врачом Терещенко не хотелось. Могли припомнить и членство в КПСС. Одновременно ветер перемен нес и новые возможности. Ослабел диктат партии, министерство здравоохранения не стояло более за спиной, контролируя каждое движение. Возникшие, как грибы после дождя, кооперативы предлагали услуги по ремонту помещений, работать с ними было просто и легко. Никакого затягивания сроков, превышения сметы, которую замучаешься согласовывать. Подписали договор, определились с фронтом работ — и через месяц готово. Расценки государственные, никакой ОБХСС[2] не придерется.
К своей клинике Терещенко относился, как к любимому ребенку. Тем более, что собственные дети выросли и не требовали родительской опеки. Клиника — наоборот. Ворох неотложных забот занимал главного врача с раннего утра до позднего вечера. Клиника — это не только врачи и медсестры. Огромное и требующее неусыпного надзора хозяйство. Пищеблок, лекарства, медицинский инструмент, водопровод, электрические сети… Где-то и чего-то не довезли или не поставили, где-то прорвало или замкнуло. Везде требовалось вмешательство главного врача, Семен и крутился. Когда на прием попросилась ординатор Комарик, он удивился, но назначил ей на вечер. О чем может просить рядовой врач? Перевести в другое отделение? Так это решается иначе: начинать нужно с непосредственного руководителя. Попроситься в отпуск? Аналогично. «Странно», — подумал Семен, но почти тут же забыл — забот хватало.
В назначенное время молодая врач вошла в его кабинет. Ее облик изумил Семена. Лицо женщины словно сияло изнутри, глаза лучились, Комарик выглядела довольной и счастливой. Это контрастировало с тем, какой ее помнил Терещенко. Он знал о неудачном замужестве и болезни ординатора. Опытным взглядом оценил наряд подчиненной. Красивая импортная блузка с кружевами, джинсовая юбка-клеш, на ногах дорогие заграничные босоножки. Как отец двух дочерей, Терещенко знал цену таким вещам. На зарплату ординатора не купишь.
— Добрый вечер, Семен Яковлевич! — поздоровалась Комарик.
— Здравствуйте, Виктория Петровна! — ответил Терещенко. — Проходите, присаживайтесь. Замечательно выглядите! Вы, вроде, отгулы брали. Отдых помог?
— Отдых тоже, — кивнула посетительница, устроившись на стуле за приставным столом. В руках она держала картонную папку. — У меня к вам предложение, Семен Яковлевич.
— Надеюсь, не руки и сердца? — пошутил Терещенко. — Я, знаете ли, женат.
— Мое сердце и рука отданы другому человеку, — не поддержала шутку посетительница.
«Ага! — подумал Семен. — Вот почему ты цветешь».
— Читали это?
Комарик достала из папки и положила перед главным врачом вырезку из газеты. Терещенко взял ее и пробежал взглядом.
— Читал, — он положил вырезку на стол. — Очередной маг и кудесник, которых так любят журналисты. В Минздраве собирались комиссию создавать, чтобы подтвердить изложенные в статье факты. Но потом заглохло — кудесник отказался. Видимо, есть, что скрывать.
— У него просто нет времени. Работает без выходных. Очень сильно устает.
— Гм! — удивился Терещенко. — Вы хорошо осведомлены.
— Два дня наблюдала, как исцеляет. Это чудо!
— Вот как? — сощурился Семен. — И с чего он вам позволил?
— Я была его пациенткой. Смотрите!
Комарик достала из папки и положила перед Терещенко медицинскую карточку. Он взял ее и стал листать. История болезни Комарик Виктории Петровны, 1963 года рождения. Анализы, результаты обследования, анамнез, назначенный курс лечения, которое, как Семен знал, помочь не в состоянии. Повторное обращение пациентки, результаты анализов и осмотра, вывод: «патологии органов малого таза не обнаружено» …
— Вы хотите сказать… — Терещенко положил карточку на стол.
— Да! — кивнула она. — Я здорова. Михаил Иванович исцелил меня.
— Вы серьезно?
— Более чем. Сами знаете, что воспаления, вроде этого, в СССР не лечат. Да что я? Он исцеляет детей, больных ДЦП. Это вовсе жуть! Представляете, скрученные ручки и ножки расправляются, дети начинают ими двигать и даже ходить. Сразу после воздействия! Это не все. Михаил Иванович — великолепный диагност. Приложит руку к телу человека и видит патологию органов.
— Гм! — сказал Терещенко. — Хотелось бы посмотреть.
— Затем и пришла. Михаил Иванович предлагает организовать лечение детей с ДЦП на базе нашей клиники.
— Даже так! — Семен забарабанил пальцами по столу. Предложение было интересным и пугающим одновременно. Если сказанное Комарик правда, перспективы открываются невероятные. Если нет — позору не оберешься. Скажут, что связался с шарлатаном, да еще ОБХСС заинтересуется. С какой такой целью предоставил клинику мутному экстрасенсу? Нет ли тут корыстного умысла?
— Я могу поговорить с вашим протеже?
— Нет ничего проще, — улыбнулась Комарик. — Он в приемной.
Терещенко покачал головой и нажал кнопку селектора.
— Аделаида Степановна? Там в приемной должен ждать посетитель. Фамилия? — он бросил взгляд на вырезку. — Мурашко. Есть? Пусть зайдет.
Через несколько секунд дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокий, широкоплечий мужчина в белом халате и докторской шапочке. Терещенко стало ясно, как Комарик провела его в приемную. Белый халат в клинике — это пропуск. Никто не станет спрашивать у облаченного в него человека, кто он и зачем шляется по больничным коридорам. Чем, к слову, пользуются ушлые родственники пациентов…
— Здравствуйте, Семен Яковлевич! — улыбнулся посетитель.
— И вам не хворать! — кивнул Терещенко. — Проходите, присаживайтесь.
Мурашко подошел к приставному столу и устроился напротив Комарик. Они с ординатором обменялись взглядами заговорщиков, и Терещенко догадался, кому ординатор отдала руку и сердце.
— Виктория Петровна рассказала мне о вас, — обратился к гостю Семен. — Скажу честно, верится с трудом. Вы не против небольшого экзамена?
— Пожалуйста, — пожал плечами посетитель.
— Говорят, вы отменный диагност. Представьте: перед вами пациент. Можете сказать, чем я болен?
— Для этого вам придется раздеться, — сказал гость. — Нужен контакт с кожей.
— Идемте! — встал Терещенко. — Виктория Петровна, оставайтесь здесь.
Он отвел гостя в смежную с кабинетом комнату. У каждого уважающего себя руководителя должно быть место отдыха. Ничего особенного: диван, холодильник, умывальник, шкаф для одежды и постельных принадлежностей. Выручает, когда нужно заночевать на работе. В комнате Терещенко разделся до трусов и вопросительно посмотрел на экстрасенса.
— Лягте на диван, — сказал тот. — Для начала на живот.
Семен подчинился. Экстрасенс помыл руки, вытер их полотенцем, подошел и положил ладонь ему на лысину.
— Сосуды головного мозга не в порядке, — сказал минутой спустя. — Полагаю атеросклероз. Пока не критично, но заняться стоит. Сами знаете, чревато.
Семен знал. Его отец умер от инсульта. Удар сразил в клинике после того, как Коган-старший завершил операцию. Несмотря на возраст, Яков Самуилович работал до последнего дня. Не спасли, хотя вокруг были врачи — слишком обширное кровоизлияние.
Рука экстрасенса переместилась на шею Терещенко.
— Небольшое смещение позвонков, остеохондроз, — продолжил.
«Шея хрустит, если покрутить головой», — мысленно согласился Семен.
Ладонь скользнула по хребту.
— Грыжа пояснично-крестцового отдела позвоночника…
«Твою мать!» — подумал Семен. Грыжу ему определили после рентгенографического исследования, да и то не сразу — понадобилось несколько снимков. А этот только приложил руку…
— Повернитесь на спину, — попросил экстрасенс.
Семен подчинился. Экстрасенс провел рукой по грудине, задержал ладонь над мечевидным отростком.
— Гипертрофия левого предсердия, полагаю, в связи с гипертонией. Не критично, но заняться стоит.
«Мне кардиограмму несколько раз снимали…»
Экстрасенс провел ладонью по животу Семена, оттянул резинку трусов и сунул руку к промежности. Подержал некоторое время и убрал.
— Простата увеличена, примерно вдвое от нормы, — сообщил. — На рак не похоже, жар не такой, да и метастазов в позвоночнике не наблюдается. Скорей всего, аденома. Затруднения с мочеиспусканием имеются?
— Пока терпимо, — буркнул Терещенко.
— Осмотр закончен, — сказал экстрасенс и направился к умывальнику.
— Вы можете обнаруженное исцелить? — спросил Семен.
— Да, — ответил экстрасенс, не оборачиваясь. — Не знаю, как насчет грыжи в позвоночнике и остеохондроза, остальное поддается. Два-три сеанса…
«Мальчик не знает себе цены, — думал Терещенко, лихорадочно одеваясь. — Тут только диагностика на Ленинскую премию тянет, если не на Нобелевскую. А если еще вылечить… Ну, Комарик, ну, умница! Озолочу!»
— Идемте, — предложил Семен, повязав галстук. В кабине он сказал, встретившей их вопросительным взглядом ординатору. — Виктория Петровна, подождите в приемной!
Комарик насупилась, но послушно встала.
— Итак, чем могу быть полезен? — спросил Терещенко, когда дверь за ординатором закрылась.
Экстрасенса он слушал, убеждаясь, что не ошибся. Боже, как мелко! Какое-то ДЦП. Он точно не знает себе цену!
— Согласен, — сказал, после того как гость смолк. — Даже более. Готов создать в клинике отделение под вас. Заведующей предлагаю назначить Викторию Петровну. Не возражаете?
— Нет, — улыбнулся Мурашко. — Сам хотел об этом просить.
— Дальше, — продолжил Терещенко. — Никаких денег брать с вас не буду — ни по ведомости, ни наличными. Персоналу доплачивайте, если хотите, мне не нужно. Взамен будете принимать больных, которых приведу. Только я и никто больше! — добавил, увидев его недовольный взгляд. — Можете брать с них деньги — не в моем присутствии, конечно.
— Только не с онкологией! — покрутил головой гость. — Пробовал, бесполезно. Остальное по мере возможности. Я не бог.
— Договорились! — поспешил Терещенко. «Тут и без онкологии хватит!» — подумал. — Теперь главное: нужно разрешение Минздрава. Я, конечно, похлопочу, но не уверен, что получится.
— А если мои способности подтвердит экспертная комиссия министерства? — поинтересовался экстрасенс.
— Как ее собрать? — вздохнул Терещенко.
— Разрешите? — гость указал на телефон.
Семен кивнул. Гость встал, придвинул к себе аппарат и стал накручивать диск.
— Алло? — заговорил в микрофон. — Добрый вечер, Люся! Как дела у моей пери?.. Обижаешься? Ну, да, всего одна статья. Предлагаю продолжение банкета… Да, да, ты верно поняла — я о комиссии Минздрава. Есть возможность провести ее на базе Минской областной клиники. Главный врач, Семен Яковлевич Терещенко, согласился оказать содействие. Как раз из его кабинета звоню… Вам привет от Гуссейновой, — повернулся он к Семену. Терещенко кивнул — эту журналистку он знал. — Договорились? Целую! Вот и все, — улыбнулся он, положив трубку. — Люся, как танк, любую комиссию продавит.
— Спасибо! — поблагодарил Терещенко. — Что ж… До связи?
Экстрасенс кивнул, попрощался и вышел.
«Замечательно! — подумал Терещенко, проводив его взглядом. — Что ж, Семен… Тебе, кажется, повезло».
* * *
Под мероприятие отвели актовый зал клиники. Здесь он имелся. Ну, а как иначе? Где проводить собрание коллектива, знакомить его с последними решениями партии и правительства, награждать отличившихся в социалистическом соревновании и принимать повышенные обязательства? Хотя какие они могут быть у врачей? Больше ног и рук отрезать, удалить аппендицитов или селезенок? Шучу. Хотя… КПСС в своем стремлении подвести всех под одну гребенку до чего угодно додумается.
Почему Терещенко выбрал это, а не другое помещение, я понял, переступив порог зала. Почти все места оказались заняты. Преимущественно людьми в белых халатах, но встречались и без них. Свободен только ряд перед сценой. Перед ней — стол, накрытый простыней — это по моей просьбе. На сцене — стол подлиннее, там же стулья для членов комиссии. Президиум, мать его.
Люся с Сашей были уже здесь. Я обнялся с Гуссейновой, пожал руку Лукьянову.
— Ну, что дадим жару? — поинтересовалась у меня Люся.
— Порвем, как Тузик грелку, — пообещал я.
Саша засмеялся.
— Меня в фас не снимать! — напомнил я.
— Не переживай, Миша! — заверил Саша. — Лиц хватит.
Это точно. В той жизни Саша с Люсей как-то пригласили меня на эксперимент с бабкой Федорой. Я в ту пору преподавал, времени хватало, потому согласился. Было любопытно. В клинике меня облачили в белый халат и посадили в президиум. Это фото и опубликовала газета. После чего начался ад. Мне звонили сослуживцы и знакомые, просили адрес Федоры. Хотя результат ее воздействия оказался нулевым, никого бабка не исцелила. Когда упрекнули, ответили, что всему причиной лекарства, которыми пичкали пациентов. Химия помешала воздействию волшебных рук бабули…
Люся с Сашей принялись обсуждать ракурсы съемки. Я отошел, чтобы не мешать, и молча наблюдал за друзьями. В той жизни наши пути с Люсей разошлись, а вот с Сашей дружили до конца. В последние годы только перезванивались, но я был рад слышать его голос, как и он мой. Саша перенесет несколько тяжелейших операций — рак, но выживет. Мы с ним как-то быстро сошлись — сначала по работе, потом это переросло в дружбу. Как и все фотокорреспонденты, Саша — фанат своей профессии. Снимает великолепно, а вот писать не умеет. На том и сблизились. Ответственный секретарь редакции принимал от фотокорреспондентов снимки только с текстовками — двумя-тремя предложениями, поясняющими изображение. Журналисты «Советской Белоруссии», считающие себя мэтрами, писать их не хотели. За текстовку платили рубль — мало. Но что значил рубль на исходе 80-х? Полноценный обед из трех-четырех блюд в столовой Дома Печати. Две пачки сигарет в картонной пачке, или три — в бумажной. Пять буханок хлеба. Я рос сиротой при живой матери, ценить копейку научился…
От воспоминаний меня оторвала Вика. Появившись в зале и окинув его взглядом, направилась ко мне. Выглядела она встревоженной.
— Беда Миша! — прошептала, подойдя. — Только что узнала: комиссию возглавил Елисеев.
— Это кто?
— Доктор медицинских наук, профессор, член-корреспондент Академии наук. Ему за восемьдесят, но голова работает, как у молодого. Помнит все. Самый страшный оппонент на защитах диссертаций, может завалить соискателя одним вопросом. Его все боятся. Пригласили из вежливости — величина, а он возьми и согласись. Ох, Миша! Елисеев терпеть не может всяких магов и экстрасенсов, неоднократно заявлял об этом публично. Считает их жуликами и шарлатанами.
— Я с ним солидарен.
Вика изумленно уставилась на меня. От дальнейших объяснений меня избавило появление комиссии. Ее члены вошли в зал и направились к сцене. Впереди шагал высокий представительный старик с коротко стриженными седыми волосами. Похоже, тот самый Елисеев. Выглядел он барственно. Рядом с ним семенил Терещенко. Он что-то говорил профессору, размахивая руками. Следом вышагивали трое мужчин белых халатах, ничем не примечательные внешне. Саша вскинул «Никон», Люся достала из сумочки диктофон. Мы с Викой отошли от прохода и сели в первом ряду.
Члены комиссии поднялись на сцену и устроились за столом, при этом старик оказался в центре президиума. Терещенко обратился к залу:
— Уважаемые товарищи! Мы собрались здесь, чтобы наблюдать за ходом эксперимента по исцелению больного детским церебральным параличом нетрадиционным методом. Для начала позвольте представить членов экспертной комиссии…
Каждую фамилию зал встречал аплодисментами. Еще бы! Во главе комиссии уже упомянутый членкор и доктор медицинских наук. Три кандидата, один из которых — заведующий кафедрой неврологии медицинского института. Начальник управления министерства здравоохранения…
— Проводить эксперимент будет целитель Михаил Иванович Мурашко.
Встаю и раскланиваюсь под жидкие аплодисменты. Не обидно: для собравшейся публики я хрен с горы. Интересно, Терещенко сознательно не назвал меня экстрасенсом? Если так, то молодец.
— Проходить мероприятие будет следующим образом. Накануне мы приняли в клинику десять больных детей. Всех обследовал и подтвердил диагноз уважаемый профессор Николай Сергеевич Сосковец …
Ага, тот самый заведующий кафедрой. Строгий дяденька и настроен, судя по выражению лица, скептически.
— У меня в руке десять карточек пациентов, — продолжил Терещенко, подхватив со стола тоненькую пачку бумаг. — Сейчас уважаемые члены комиссии выберут одну из них, с этим пациентом и будет работать целитель. Почему с одним? Михаил Иванович пояснил, что за раз более исцелить не в состоянии. Приступим!
Терещенко разворачивает карточки веером и протягивает их Елисееву. Тот вытаскивает ближнюю.
— Пациент Ольга Л., тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, — объявляет главный врач. — Патология ног, самостоятельно не ходит. Верхние конечности не поражены.
Ну, так специально отбирали. Среди кандидатов на исцеление нет ни одного с повреждением коры мозга. Я ведь не идиот, подстраховался.
— Пригласите пациентку!
Женщина средних лет вкатывает в зал коляску с девочкой. Та с любопытством смотрит по сторонам. Для нее такое скопление людей после квартирного затворничества — событие. Ничего, девочка, ты у нас еще звездой станешь…
Женщина подкатывает коляску к столу.
— Приступайте, Михаил Иванович!
Подхожу к пациентке, наклоняюсь.
— Ну, что, Оленька? Будем лечить твои ножки?
— Да! — кивает девочка.
Подхватываю ее под мышки, отношу к столу, где укладываю на животик. В зале начинают вставать, чтобы лучше видеть. Шепоток…
— Тихо! — рявкаю. — Не шуметь! Если кто попробует сбить меня с концентрации…
Не договариваю, но меня поняли. В зале устанавливается тишина. Кладу ладонь Ольге на затылок. Ожидаемо: поражены только отходящие к позвоночнику нервные пути.
— Сейчас, Оленька, будет холодно. Потерпи.
Она что-то гмыкает в ответ. Начали! Уже привычно наблюдаю, как постепенно угасает отдающий в ладонь жар, а красный цвет нервов меняется на синий. Еще немножко, вот тут подчистить… Все! Поднимаю девочку и усаживаю ее на столе.
— Ну, что Оленька? Походим?
Кивает. Снимаю ее со стола и ставлю на пол.
— Иди!
Покачиваясь, она делает неуверенный шаг, затем второй… В зале так тихо, что слышно жужжание залетевшей неведомо откуда мухи.
— Что вы делаете! Прекратите!
Со сцены спрыгивает тот самый Сосковец, хватает девочку и усаживает на свободное кресло в первом ряду. Достает из кармана халата медицинский молоточек и начинает обстукивать им колени ребенка. Пожимаю плечами и отхожу в сторону. Я свое дело сделал. Смотрю в президиум. Члены комиссии привстали со своих мест, только Елисеев остался сидеть. Терещенко — тоже. Он уже видел процесс, его не удивить.
— Ну, что там, Николай Сергеевич? — нетерпеливо спрашивает Елисеев. — Есть рефлексы?
— Похоже да, — выпрямляется заведующий кафедрой. — Поверить не могу! Прежде не было — проверял.
— Значит, появились, — кивает председатель комиссии. — Эксперимент удался.
— Не согласен! — подскакивает Сосковец. — Для такого заключения необходимо длительное наблюдение. Как появились, так могут и исчезнуть.
— Вам известен подобный случай? Чтобы рефлексы пропали сами по себе, а не вследствие болезни или травмы?
Сосковец начинает сыпать медицинскими терминами. Председатель комиссии слушает. Про девочку забыли. К ней подскакивает мать, поднимает на ноги и начинает целовать. Затем оба идут ко мне.
— Михаил Иванович, дорогой! Спасибо! — говорит женщина и пытается поцеловать мне руку. Привычно отстраняюсь и глажу ребенка по голове.
— Не болейте больше! Не увлекайтесь ходьбой на первых порах. Связки и суставы должны привыкнуть. А сейчас сажайте Оленьку в коляску, она и без того много стояла. Вам дадут памятку, как вести себя дальше…
Последние слова произношу в полной тишине. Все молчат: и члены комиссии, и зрители в зале. Последние встали и смотрят на нас со странным выражением лиц.
— Молодой человек! — внезапно говорит Елисеев. — Поднимитесь к нам.
Взбегаю по ступенькам на сцену.
— Не против продолжить эксперимент? — спрашивает председатель комиссии.
— Еще одного ребенка не исцелю — нужно отдохнуть.
— Не нужно никого исцелять, — крутит головой Елисеев. — Семен Яковлевич уверяет, что вы отменный диагност. Патологию определяете сходу. Вот! — он кладет руки на стол. — Посмотрите, что с ними не так?
Пожимаю плечами и кладу левую ладонь поверх его правой. Она сухая, морщинистая, в россыпях старческой гречки. Лучезапястный сустав полыхает красным. Суду все ясно. Переношу ладонь на левую руку доктора наук. А вот здесь сустав в порядке, разве что пальцы…
— На правой руке поражен лучезапястный сустав, — указываю. — На левой — мизинец и безымянный палец. Полагаю, артрит.
— Верно полагаете, — бормочет Елисеев, убирая руки. — Черт! Ведь только ладошку приложил. Как же так?
Меня переполняет веселье. Неудержимо хочется похулиганить. Да и силы есть.
— Желаете исцелиться?
— Ну, ну, попробуй! — хмыкает Елисеев и вновь кладет руки на стол. Накрываю правую своей ладонью и делаю посыл. Жар пытается сопротивляться, но быстро устает и начинает потихоньку отступать. Сустав — это не кора головного мозга, с ними проще. Вот так, еще!.. С правой покончено, теперь левая…
— Готово!
Елисеев поднимает руки, мгновение смотрит на них, затем начинает вращать кистями, сгибать и разгибать пальцы. Члены комиссии смотрят на него, не отрываясь.
— Как так может быть?! — бормочет член-корреспондент. — Столько лет лечили — и без толку. А тут лишь руку приложил — и все, не болят. И ведь не так, как с новокаиновой блокадой — чувствительность не потеряна. Пальцы сгибаются, до ладони достают. Что же это такое, мать вашу! Шесть десятков лет в медицине, а подобного не видел. Профессора не справились, а этот взял и исцелил. Как ты это делаешь, сынок? — смотрит на меня.
— Сам не знаю, — пожимаю плечами. — Просто вижу пораженный орган, начинаю лить в него из рук холод, и тот приходит в норму.
— Шестьдесят лет коту под хвост, — бормочет Елисеев.
— Что?
— Всю жизнь в медицине, до сих пор не сомневался, что альтернативы ей не существует. И вдруг…
— Не печальтесь, Антип Силантьевич, — успокаиваю. — Мой случай уникальный, возможно, единственный в мире. На таком систему не построить.
— А как же эти, в телевизоре? — щурится он.
— Жулики!
Елисеев хохочет. Вместе с ним начинают смеяться члены комиссии.
— Что ж, товарищи, — говорит Елисеев, отсмеявшись. — Полагаю, вывод ясен. Нужно дать возможность молодому человеку работать в клинике.
— Возражаю! — подает голос Сосковец. Он успел вернуться в президиум. — Необходимы дополнительные исследования. Неясны отдаленные последствия биоэнергетического воздействия.
Последние слова он словно выплевывает.
— Исследования предлагаете проводить на базе вашей кафедры? — улыбается Елисеев.
— Да! — кивает Сосковец.
— Вы будете наблюдать, собирать статистику и делать выводы? — щурится Елисеев. — После диссертации писать?
— Без этого никак, — разводит руками Сосковец.
— Согласны? — Елисеев смотрит на меня.
Энергично кручу головой.
— Вот вам и ответ, — заключает старик. — Мы, конечно, можем запретить Мурашко исцелять в клинике, но он продолжит на дому. Ведь так?
— Непременно! — подтверждаю.
— Попытаемся мешать, соберется и уедет в Москву или, не дай Бог, в Вашингтон. Его везде примут с распростертыми объятиями. Будет исцелять американцев, а мы — локти кусать. Мое мнение таково: пусть Мурашко работает в клинике. Изучать природу биоэнергетического воздействия можно и здесь. Согласны, товарищи?
Члены комиссии кивают. Сосковец — последним.
— Принято единогласно. Поздравляю, Михаил Иванович!
Елисеев жмет мне руку. Подскочивший Саша ослепляет вспышкой. Не упустил момент.
— Прошу членов комиссии пройти в мой кабинет, — говорит Терещенко. — А также вас, Михаил Иванович, и Викторию Петровну. Людмила Станиславовна и Александр Григорьевич, само собой, — смотрит он на журналистов.
Ну, да, банкет по случаю удачного завершения эксперимента. Еле уговорил Терещенко. Тот пытался мямлить насчет строгих установок партии по запрету пьянок на рабочем месте. Наплевать. Угар антиалкогольной кампании сошел на нет, у партии появились заботы поважнее. А мне доброе отношение со стороны Минздрава и медицинских светил не помешают.
В кабинете все готово. Приставной стол заставлен бутылками и тарелками с закусками. Вино, коньяк, для любителей — водка, и не какая-нибудь, а «Посольская». Бутерброды с красной и черной икрой, лососиной, свиным балыком и копченой колбасой.
— Ого! — восклицает Елисеев. — Это кто ж так угощает?
— Михаил Иванович, — указывает на меня Терещенко. — У меня к такому доступа нет.
— Исцелили директора торга? — смотрит на меня Елисеев.
— Его дочь.
— Понятно, — кивает старик. — Раскулачили торговлю. Что ж, пусть и нам достанется.
Он решительно направляется к столу. Следом устремляются другие.
— Минутку! — останавливает процесс Терещенко. — Прошу членов комиссии расписаться в протоколе об эксперименте.
Мудро: не то после от стола не оторвешь. Члены комиссии охотно оставляют автографы в заготовленном Яковлевичем протоколе и окружают стол с угощением. Стульев нет, банкет организован по входящему в моду принципу фуршета. Разливаем напитки. Елисеев просит водки, остальные мужчины предпочитают коньяк. Женщины, ясен пень, вино. Оно марочное молдавское, французского в торге не нашлось.
— Я за рулем, — грустно шепчет стоящий рядом Саша. Свои «никоны» он предусмотрительно спрятал в кофр. Начальство боится компромата.
— Не печалься! — указываю на стоящие в углу пластиковые пакеты. — Там для каждого комплимент с бутылкой. Если мало, добавлю со стола — что останется.
— Это вряд ли, — прозорливо замечает друг.
— Что ж, товарищи, — поднимает рюмку Елисеев. — Предлагаю тост за новое направление в медицине — биоэнергетику и ее первого представителя — Михаила Ивановича Мурашко! С почином!
Он лихо опрокидывает рюмку в рот и закусывает бутербродом с черной икрой. Другие не отстают. Тосты следуют один за другим. За заведующую экспериментальным отделением биоэнергетики Викторию Комарик. За главного врача клиники, прозорливо рассмотревшего перспективное направление в медицине. Яковлевич благосклонно принимает славословия и подмигивает мне. Жук! Чувствую, запряжет в оглобли… Очень скоро за столом воцаряется благодушная и праздничная атмосфера. Все всех любят и желают только добра. Согреваю ее анекдотом — смеются. Неожиданно инициативу перехватывает Елисеев. Старик сыплет анекдотами как из мешка. За столом — смех и хохот. Вот тебе и строгий дедушка! И почему его все боятся?
Бутылки и тарелки опустели — прав Саша. Гости тянутся к выходу. Мы с Викторией раздаем пакеты с гостинцами. Гости заглядывают внутрь и довольно улыбаются — будет чем угостить домашних или поправить здоровье поутру.
— Можно мне «Посольской»? — спрашивает Елисеев, заглянув в пакет. — Не люблю коньяк — клопами пахнет. На фронте спирт пили — за милую душу шел.
Так он еще и воевал? Понятно, что не на передовой, а в полевом госпитале, но это тоже подвиг. Для фронтовика найдем.
— Минутку!
Беру сумку и достаю заныканную бутылку. Хотел отдать Терещенко, но обойдется. Сую «Посольскую» в пакет председателя комиссии. Этого никто не видит. Другие гости ушли, с ними — Терещенко и Виктория.
— Спасибо! — говорит старик. — Скажи, Миша, ты импотенцию лечишь?
— Не пробовал, — признаюсь.
— Попытайся! — советует Елисеев. — Как получится — дай знать.
Он подмигивает и уверенной походкой выходит из кабинета. А ведь за столом засадил бутылку «Посольской» в одно рыло, в смысле лицо. Ай, да член-корреспондент! Гвозди бы делать из этих людей…
[1] В 1988 году правительство Израиля приняло решение не признавать дипломы врачей из Восточной Европы. Дело в том, что там обучалось медицине много арабов, и в Израиле не хотели, чтобы они заполнили их систему здравоохранения. Заодно под раздачу попали и советские евреи-врачи.
[2] Отдел борьбы с хищениями социалистический собственности. Вопреки тому, что нередко пишут в интернете, занимался не только спекулянтами, но и такими актуальными сегодня преступлениями, как взятничество и присвоение государственного имущества.