Глава 9

9

Кабинет поражал роскошью. Дорогой персидский ковер покрывал пол огромной комнаты, лишь у стен обнажая наборный паркет. Антикварная мебель: книжные шкафы со стеклянными дверцами, кожаный диван с прямой спинкой, такое же кресло для посетителя и массивный письменный стол красного дерева с монументальными тумбами и резными колонками по периметру дополняли картину. За столом сидел мужчина неопределенного возраста, одетый по последней моде: твидовый пиджак, белоснежная рубашка, в расстегнутом вороте — цветной шелковый платок. Для начала сентября в Лондоне — в самый раз. Если станет холодно, дворецкий разожжет камин — в кабинете он имелся. Мужчина занимался тем, что просматривал почту. Одни письма он бросал в корзину, едва глянув на адрес отправителя, на других взрезал конверты костяным ножом. По прочтению отправлял вслед за первыми, и лишь некоторые откладывал в сторону. Большой, неприглядный конверт из дешевой бумаги нашелся в самом низу стопки. Мужчина взял его, рассмотрел адрес отправителя, хмыкнул и разрезал край. Из конверта на стол высыпались настриженные из газет вырезки — все на русском языке. Хозяин кабинета его знал. Много лет назад он покинул СССР, став мужем уезжавшей из страны еврейки. Та, как паровоз, вытащила супруга в общество больших возможностей. За границей Вадим (так его в ту пору звали) жену бросил. Где она ныне, не знал и не интересовался. Зачем? Отработанный материал.

Вадим (будем звать его так) принялся просматривать вырезки. Все они были на тему паранормальных способностей людей. Агентство «Союзпечать» слало их по запросу: определи круг интересующих тебя тем, заплати — и получай публикации. Хочешь — из центральной прессы, хочешь — добавят республиканскую и местную. На каждой вырезке — штамп с названием газеты. До недавних пор эта услуга существовала исключительно для советских граждан и организаций, но с приходом гласности и плюрализма распространилась и на иностранцев. Пакет с вырезками приходит раз в месяц — их стригут из нераспроданных газет. Информация запаздывает, но Вадима это не волновало: спешить некуда. Пробегая статьи взглядом, он хмыкал и бросал вырезки в корзину. Оставил лишь одну — из «Советской Белоруссии». Заголовок статьи гласил: «И все-таки он лечит!» Под ним более мелким шрифтом было набрано: «Экспертная комиссия Минздрава БССР подтвердила целительский дар Михаила Мурашко».

Вадим внимательно прочитал статью, затем взял фломастер и обвел им абзац: «Председатель комиссии, член-корреспондент Академии наук БССР, доктор медицинских наук, профессор Антип Силантьевич Елисеев, комментируя состоявший эксперимент, заявил, что мы стали свидетелями рождения нового направления в медицине — биоэнергетики. Отныне ее станут изучать и применять на практике. Отрадно, что в Белоруссия первой из союзных республик приступила к таким исследованиям, а пионером в этом деле стал наш земляк Михаил Мурашко. Напомним, что именно «СБ» первой написала о целителе и его невероятном даре. Тогда многие не поверили нам и сочли героя шарлатаном, коих много развелось в последнее время. Ну, и что скажут скептики теперь?»

— Вот, значит, как? — хмыкнул Вадим, отложил страницу и полез в ящик стола. Достав из него папку, извлек из нее другую вырезку — тоже из «Советской Белоруссии». Статья называлась «Счастье Маши». Положив вырезку рядом с первой, хозяин кабинета принялся рассматривать фотографии.

— Прячешь лицо? — усмехнулся. — Только в профиль? Мудро и абсолютно нетипично для проходимцев. Я нашел тебя, голубчик!

Он нажал кнопку на селекторе. Тот, как и телефон-факс рядом не вписывались в стиль девятнадцатого века кабинета, но куда денешься?

— Слушаю, сэр! — отозвался селектор.

— Вернулись, Джордж? Очень хорошо. Зайдите.

— Буду, сэр! — отозвался динамик и затих.

Через минуту-другую распахнулась дверь, и в кабинет вошел мужчина лет сорока, невысокий, с неприметным лицом, и одетый, как хозяин, в твидовый пиджак и белую рубашку. Только вместо шейного платка у него на шее красовался строгий, деловой галстук.

— Подойдите, Джордж! — велел Вадим.

Тот приблизился и встал у стола.

— Извините, сэр! — сказал, бросив взгляд на заполненную мусорную корзину. — С вашего разрешения я работал в библиотеке, почту разобрать не успел.

— Чепуха, Джордж! — махнул рукой Вадим. — Я позвал вас не за этим. Будет поручение. Для начала прочтите, — хозяин кабинета придвинул ему вырезки. — И присядьте. В ногах правды нет.

Секретарь подчинился. Пока он читал, Вадим погрузился в воспоминания. Джорджа он нашел в Нью-Йорке. Вечером заглянул в супермаркет (он в ту пору в них захаживал) и стал свидетелем неприглядной сцены. Охранник, жирный негр в униформе, отчитывал за какую-то провинность уборщика, белого мужчину, худощавого и жалкого на вид. Тот пытался возразить, но негр не давал такой возможности, повышая голос. Наконец, уборщик прекратил оправдываться. Стоял и повторял монотонно: «Виноват, сэр! Понял, сэр! Этого больше не повторится сэр!» Вадим собирался пройти мимо, но его остановил английский уборщика. Говорил он как выпускник Оксфорда, четко и правильно произнося слова. В США такое редкость. Странно. Выпускник престижного вуза с поломоечной машиной? Бред. Наконец, негр закончил развлекаться и, погрозив уборщику пальцем, важно заковылял прочь. Уборщик проводил его взглядом и внезапно выругался по-русски:

— Чтоб ты сдох, сука черномазая!

Вадим улыбнулся и подошел к соплеменнику.

— Здравствуйте! — обратился по-русски. — Мы могли бы поговорить?

— Извините, сэр! — хмуро отозвался уборщик. — У меня работа. За нее спрашивают. Сами видели.

— Да, — кивнул Вадим. — Всего пара вопросов. Что закончили в СССР?

— Историко-архивный институт.

— Это там вам поставили произношение?

— Преподаватель был хороший, — вздохнул уборщик.

— Как вас зовут?

— Григорий.

— Думаю, у меня найдется работа для вас — более интересная и денежная. Держите! — он вручил ему визитку. — А это на такси, — к визитке добавилась купюра в сто долларов. — Я живу за городом.

Григорий позвонил назавтра, и они условились о встрече. Для начала Вадим попросил гостя рассказать о себе. Услышанное не удивило — типичная эмигрантская история. Выпускник историко-архивного института с еврейскими корнями возжелал перебраться в общество великих возможностей. Это удалось. Одного Григорий не учел. Возможности-то есть, но как-то больше для своих. Таким, как он, нужно начинать с нуля. Это вам не в СССР, где государство заботится о молодых специалистах, предоставляя первое рабочее место и льготы. В демократическом мире за работой нужно бегать, да еще не каждому дадут. Ты историк-архивист? Такие не нужны. Есть вакансия уборщика общественных туалетов… С туалетов и пришлось начать. Противно, но деваться некуда. Григорий старался. За два года сделал неплохую карьеру — получил место оператора поломоечной машины в супермаркете. И не надо хихикать! В США престижная и уважаемая профессия.

— Вот что, Григорий, — сказал Вадим, когда гость смолк. — Мне нужен секретарь-референт. Со знанием языков, умением искать и находить нужную информацию. Иногда выполнять деликатные поручения. За отдельную плату, разумеется.

— Какие именно поручения? — насторожился собеседник.

— Никакого криминала, — улыбнулся Вадим. — Я бизнесмен, а не мафиози. Финансовые операции, игра на бирже — все в рамках закона. Но у меня есть нетипичное для моего круга хобби. Не хочу, чтоб об этом знали компаньоны. От вас потребуется преданность и умение держать язык за зубами. Ни крупицы информации на сторону! При малейшем подозрении в нарушении контракта потеряете все, — Вадим не стал уточнять, что в это «все» входит и жизнь. — Теперь о самой работе. Вам придется бывать в библиотеках и архивах, искать нужную информацию в открытой печати. Иногда выезжать к носителям этих сведений, беседовать с ними, излагать свое мнение об услышанном и впечатления о человеке. Работа нудная и кропотливая, но хорошо оплачиваемая. Для начала тысяча долларов в неделю[1].

— За такие деньги вы наймете выпускника Оксфорда! — воскликнул Григорий.

— Это так, — согласился Вадим, — но мне не нравятся американцы. Великолепные специалисты в узкой отрасли, они теряются за ее пределами. Широким кругозором обладают только русские. У них иная система образования, а жизнь в СССР научила соображать.

Вадим промолчал о другом. Американец обязательно предаст, причем, сделает это без угрызений совести. Доносить их учат с детства. Мафиози? Не смешите мои тапочки! Они итальянцы из Сицилии, где закон омерты[2] впитывают с молоком матери. Да и тот в США перестали соблюдать. Дети выходцев из Сицилии отвергли заветы отцов…

— Согласен! — встал Григорий. — Когда приступать?

— Завтра. И еще. Я буду звать вас Джорджем, вы станете обращаться ко мне «сэр». Здесь так принято.

— Понял, сэр! — поклонился теперь уже Джордж.

О своем выборе Вадим не пожалел. Джордж-Григорий оказался находкой. Умный, исполнительный, преданный боссу. Несколько раз Вадим устраивал ему проверку, нанимая частных детективов. Их отчеты радовали: примерный семьянин, к выпивке не склонен, в подозрительных связях не замечен. О работе не говорит даже с женой, отделываясь односложными ответами. Та, впрочем, не слишком интересуется. Эмигрантка из СССР довольна мужем. Не пьет, по проституткам не бегает, всю получку несет в дом. Да еще какую! Подругам остается позавидовать.

Преданность следует поощрять, и Вадим регулярно повышал секретарю жалованье. Перед Рождеством вручал конверт с бонусом, размер которого рос год от года. Помог Джорджу получить американское гражданство — связи это позволяли, переехав в Лондон, взял его с собой. Почему Вадим покинул США? В Британии комфортнее. Здесь не принято спрашивать, откуда у тебя деньги, главное, что они есть. Есть и минусы. Британцы консервативны и не любят чужаков, пусть ты даже миллионер. Но Вадим пока не стремился в высший круг, его устраивал нынешний статус. Финансист и инвестор, успешный игрок на бирже — в Британии таких воз и маленькая тележка. Масштабных операций, привлекающих внимание, не проводит, налоги платит регулярно. У государства к нему нет вопросов. О другой, тайной стороне жизни гражданина США в Британии никто не знал, Джордж тоже не догадывался. В его глазах босс был чудаковатым бизнесменом со странным хобби, но это не беда. У каждого свои причуды. Кто-то коллекционирует картины, кто-то — старые автомобили, некоторые — молодых красавиц. Босс интересуется паранормальными явлениями? Довольно безобидное увлечение. Хуже, если б нюхал кокаин…

— Что я должен сделать, сэр? — спросил Джордж, завершив чтение.

— Отправляйтесь в Минск и наведите справки об этом человеке. Так, как делали ранее.

— Но… — смутился Джордж.

— В чем дело? — удивился Вадим.

— Из СССР я уезжал со скандалом. Прибыв в США, дал интервью «Голосу Америки». Могут припомнить.

Вадим захохотал.

— Вы совсем не следите за происходящим на родине, — сказал, закончив смеяться. — О таких, как вы, давно забыли. Более того. Эмигрантов там числят не предателями, а борцами за свободу. Журналисты советских газет берут у них интервью. Тем более, что вы теперь не Григорий Ливензон, а Джордж Ливни, гражданин США. За вами великая страна, руководству которой руководство СССР заглядывает в рот. Забудьте про КГБ! Вас не посмеют тронуть.

— Понял, сэр! — склонил голову секретарь. — Извините.

— Ничего, — улыбнулся Вадим. — Вы меня повеселили. Теперь о задании. Узнайте о целителе как можно больше. Кто таков, когда приобрел свой дар, насколько тот велик. Жена, дети, отношение окружения. В контакт не вступайте. Вы неплохо фотографируете, так что привезите снимки, для чего возьмите камеру с длиннофокусным объективом. У вас есть такая?

— Да, сэр, — подтвердил секретарь.

— Это на расходы, — Вадим достал из стола пачку двадцатифунтовых банкнот, перетянутых бумажной лентой, и выложил ее на стол. — Если справитесь с заданием, получите столько же. Будут затруднения с визой, сообщите, но, насколько знаю, посольство СССР выдает их без проблем.

— Благодарю, сэр! — секретарь встал, взял пачку и спрятал ее в карман. — Я могу взять вырезки?

— Разумеется, — кивнул Вадим. — Если не найдете подтверждения опубликованному, выбросьте. Удачи, Джордж!

— До свидания, сэр! — поклонился секретарь и вышел.

* * *

Организатор из меня дерьмовый. Из-за этого в прошлой жизни так и не стал начальником. Может, от того, что нравилось руководить только одним человеком — самим собой. С появлением Вики жизнь изменилась кардинально. Меня более не заботила проблема, как организовать прием, разобраться с очередью, отшить назойливых пациентов. Все это делали другие. Я приезжал в клинику, где ждали пациенты, уже обследованные и подготовленные. В палате врач сообщал диагноз. Я подходил к ребенку, клал ему руку на голову, посылал холод и шел к следующему. Самым трудным оказалось научиться дозировать воздействие. Справился. Завершив обход, я шел пить чай. Моим тщанием в ординаторской появился холодильник, в котором не переводились колбаса, сыр и масло. На столе — посуда, чай, выпечка и печенье. Такой же ассортимент имелся в комнате младшего медицинского персонала. Все бесплатно и без ограничений. Новшество привело персонал в шок. В СССР бесплатно кормили в армии, да и то солдат. Офицеров — за деньги. Даже руководство партии покупало еду. Какую и за сколько, уточнять не будем, но факт. А тут деликатесы и на шару. Ну, а как иначе? Мы с Викой, значим, жрем, а врач слюни пускает? Да у меня кусок встанет поперек горла…

Новшество имело последствия. Меня вызвал Терещенко.

— Персонал ропщет, — сообщил с недовольным лицом. — Почему в отделении биоэнергетики даже санитарки пьют чай с бутербродами, причем, совершенно бесплатными, а другим нельзя?

— Так в чем дело? — удивился я. — Пусть профсоюз организует. Деньги у него имеются. Вместо дурацких культпоходов купят продукты.

— Где их взять? — вздохнул Яковлевич. — У твоих копченая колбаса каждый день. В магазине не купить.

— Договоритесь с торгом[3].

— Не дадут столько. Коллектив большой.

— Не дадут — отключим газ[4].

— Какой газ? — удивился Терещенко. — Вы о чем?

— За последнюю неделю я принял пару дам из торговли — вы же их и приводили. Исцелил. Не хотят делиться — отправляйте лесом. Или к бабке Федоре.

— Вы жестокий человек, Михаил! — покачал головой главврач.

— Справедливый. Я отнимаю время у больных детей, исцеляю каких-то теток, причем, совершенно бесплатно, а они жалеют нам колбасы? Заметьте, не своей. Ее произвели на государственном мясокомбинате для советских людей. Торговля — лишь посредник, который почему-то решил, что волен распоряжаться дефицитом. Себя они не обделяют. Моя бывшая жена работает в гастрономе. У нее нет проблем с колбасой — в отличие от врача или санитарки. Возникает вопрос: кто полезней обществу? Врач или кассир-контролер? И, к кому торгаш побежит, когда хворь прижмет? Звоните, Михаил Яковлевич! Сошлитесь на меня. Сообщите, что не буду исцелять их сотрудников, пока любая санитарка в клинике не получит на дежурстве чашку чая, бутерброд с копченой колбасой или сыром.

Терещенко позвонил. Не знаю, что он говорил директорам, но бесплатный чай и бутерброды появились во всех ординаторских. Младший персонал тоже не забыли. Профсоюзных денег, правда, не хватило, и я выделил донат — незаметный для меня, но значимый для клиники. Раз в месяц сотрудники получали продовольственный заказ: мороженную курицу с лапами, палку копченой колбасы или килограмм полукопченой, пачку индийского чая и килограмм шоколадных конфет. Это за свои деньги. Градус зависти в клинике пополз вниз. Кое-кто еще роптал, вспоминая про доплаты в нашем отделении, но халява не безмерна. Большинство поняло.

Но вернемся к графику. После перекуса следовал второй обход, затем — перерыв на обед, во второй половине дня — третий и четвертый. На следующий день пациентов с неосложненным ДЦП выписывали. Таких набиралось не менее пяти, случалось и восемь. Мы увеличили прием. Для этого отвели дополнительные палаты, в которые ежедневно заселяли новых пациентов. Их поток регулировала специально выделенная регистратор. Она отвечала на телефонные звонки, формировала очередь и уведомляла родителей детей, когда их ждут в клинике. А где Маша, спросите вы? С наступлением учебного года пошла в школу, где сразила одноклассников фактом своего появления и заграничным прикидом. На прощание я подарил ей компьютер, благо в клинику специально для нас привезли новую машину. К ней прилагался принтер и факс. Все выделил Минздрав из своих фондов — не зря мы устроили фуршет. Получив подарок, Маша облилась слезами — к компьютеру она успела привыкнуть. (Как я ее понимаю!) Обладание ПЭВМ вознесло ее в школе на небывалую высоту. Только у нее одной был компьютер, и только Маша умела на нем работать. Классный руководитель заикнулась было, что неплохо передать технику в общественное пользование, но получила отлуп.

— Кто будет на ней работать? — спросила Маша. — Кто этому обучен? Кто заплатит за ремонт, если компьютер поломают? Это ведь дорогая вещь! К тому же подарок. Их не отдают.

Классная увяла. Эту историю рассказала Тома — она уволилась с прежней работы и теперь работала только в кооперативе. Ну, так есть за что: зарплата как у директора, плюс доступ к дефициту.

На обед мы с Викой ездим в ресторан — там для нас бронируют столик. Кормят вкусно. А всего-то поправил директору спину. Ездим на машине — она у меня, наконец-то, появилась. И какая! «Ауди 100», столь любимая белорусами и не только ими. Не убиваемая «баржа», оцинкованный кузов, прочная подвеска, бензиновый двигатель. Как раздобыл? Целая история. Как-то в середине дня регистратор отделения Леночка прибежала в ординаторскую:

— Михаил Иванович, там какой-то иностранец звонит. Вроде немец. Я их языка не знаю, он по-русски ни бум-бум. Только: «герр Мурашко, да герр Мурашко». Вроде вас спрашивает. Я попросила подождать и пришла за вами.

— Как попросила? — уточнил я.

— Айн момент!

Я засмеялся, прошел в комнату Леночки, где взял лежащую на столе трубку.

— Ich bin am Telefon[5], — сказал в микрофон. Дальнейший разговор перескажу по-русски.

— Герр Мурашко? — уточнил невидимый собеседник.

— Яволь.

— Меня зовут Шмидт. Гутен таг!

— Гутен, — согласился я.

— Вы говорите по-немецки? — спросили на другом конце провода.

— Да.

— Это очень хорошо. Мне перевели статью из вашей газеты. Утверждается, что вы лечите детский церебральный паралич. Это правда?

— Да. За исключением случаев с олигофренией.

— У моего сына ее нет. Он не ходит, но разум не затронут. Успешно учится в школе.

— Сколько ему лет?

— Тринадцать.

— Тогда можно помочь.

— Извините за вопрос, у вас есть диплом врача?

— Нет.

— Как же вы лечите?

— Руками. Вот что, герр Шмидт. Что вас интересует: мой диплом или здоровье сына? Если первое, то в Германии тысячи врачей с дипломами. До свидания! Меня ждут пациенты.

— Извините! — поспешил немец. — Просто удивлен. В Германии, если нет диплома, лечить запрещено.

— У нас главное результат, а он имеется. На моем счету полтысячи исцеленных детей. Исцеление подтверждено официальной медициной. Работаю я разрешения министерства здравоохранения в одной из клиник.

— Сколько будет стоить исцеление моего сына? — перешел к делу немец.

Я задумался. Брать с него пятьсот рублей? А вот фиг вам! Они с нами за разрушенное в войну не расплатились. В 1953 году СССР отказался от репараций от Германии, и зря. Следовало дать возможность накопить жирок, а потом драть три шкуры. А то выпестовали засранцев, учить нас лезут. Чья б корова мычала… Про Хатынь, другие сожженные деревни, миллионы убитых и замученных молчу. Это никакими деньгами не измерить.

— В СССР лечение бесплатно, но вы не советский гражданин. Я не смогу положить вашего сына в клинику. Но не беспокойтесь: мое лечение не требует применения медицинских инструментов. Теперь о плате. Мне нужен автомобиль. Можно не новый, но в отличном состоянии. В последнем случае с комплектом запасных частей на пробег в сто тысяч километров. Здесь их не купить.

— У меня есть «Ауди» сотой модели, — сказал немец после недолгого молчания. — Ей три года. Бензиновый мотор, пробег сто двадцать тысяч километров. Цвет темно-вишневый. Недавно прошла техническое обслуживание. Подойдет?

Подойдет! Еще как подойдет! Но эмоции пришлось задавить.

— Да, — небрежно ответил я.

— Тогда сделаем так. Я с сыном приеду на машине в Минск. Остановлюсь в гостинице, после чего свяжусь с вами. Исцелите Гюнтера — подарю автомобиль вам. В Германию вернусь на самолете.

— Договорились! — сказал я. — Но машину оформим через продажу. Меня здесь не поймут, если приму дорогой подарок от иностранца.

Так и сделали. У Гюнтера, конопатого и вихрастого мальчишки, патология оказалась не тяжелой — с моей точки зрения, конечно. Но я приезжал в гостиницу трижды — следовало показать Шмидту, что не зря расстается с «Ауди». Немец внимательно наблюдал за моей работой. После того как мальчик сделал первые шаги, объявил торжественно:

— Данке, герр Мурашко! Я держу слово: автомобиль ваш.

Продажа поддержанных машин в СССР осуществлялась через комиссионный магазин. Продавец и покупатель подъезжали к нему, сообщали сотрудникам о сделке, те осматривали автомобиль, сверяли номера кузова и мотора[6] с представленными документами, после чего оформляли продажу. Покупатель передавал деньги кассиру, тот забирал 10 процентов от суммы, остальное вручал продавцу. Не пыльная работа. Возле комиссионки постоянно крутились спекулянты, чьей целью было перехватить хорошую тачку, пообещав хозяину денег больше. На деле кидали. Дело в том, что в СССР нельзя продавать автомобиль выше установленной государством изначальной цены — спекуляция. За нее статья. Только спрос диктует свои правила. Реальная цена даже подержанного авто превышала государственную на 30, 50, а то и 100 процентов. Разницу покупатель отдавал продавцу наедине. Тут уж все зависело от порядочности человека. Мог и нафиг послать — из комиссионки покупатель выходил полноправным владельцем. В милицию не пожалуешься — привлекут как спекулянта.

Наше появление у комиссионки произвело фурор. Иномарка в СССР — редкий зверь. Поглазеть на изделие немецкого автопрома сбежались все — как покупатели, так и продавцы. Подлетели спекулянты. Безошибочно определив в Шмидте владельца, они окружили его и, загородив проход, стали сыпать цифрами.

— Чего хотят эти люди? — удивился немец.

— Купить ваш автомобиль, — пояснил я.

— Объясните, что мне не интересны их предложения.

Услыхав немецкую речь, спекулянты притихли. Я улыбнулся.

— Наш гость из ФРГ, герр Шмидт, попросил меня передать вам, чтобы шли нахер! — объявил громко. — В противном случае обещает вызвать милицию. Освободите проход. Немедленно!

У сотрудников комиссионки, оформлявших нашу сделку, лица были как у родственников покойника на похоронах. Мимо них с громким свистом пролетела халява. То, что они в доле со спекулянтами, объяснять излишне. Нам пытались вставить палки в колеса. Для начала заявили, что документы на машину на немецком языке, посему требуется заверенный нотариусом перевод. Ласково улыбнувшись, я выложил его на стол — понимал, с кем буду иметь дело. И какие документы! Шмидт ухитрился оформить продажу машины в Германии — знал наши законы. Автомобиль, въехавший в СССР транзитом, должен из страны выехать. А тут продавец всего лишь доставил покупку покупателю. Штамп таможни имеется, деньги получит в СССР. Тут же прилетело обвинение, что цена сделки слишком низкая.

— Неужели? — удивился я. — Сколько стоил ваш автомобиль в Германии? — спросил немца.

Тот назвал цифру. Я озвучил ее продавцам.

— А теперь умножьте на валютный курс Госбанка СССР, — предложил. — Три года назад он составлял тридцать шесть копеек за марку ФРГ. Вычтете амортизацию за три года эксплуатации. Пять тысяч рублей — справедливая цена.

По лицам продавцов было ясно, что за пять тысяч они желают мне купить несуществующие здесь памперсы и носить их, не снимая, до конца жизни. Но куда денешься? Меня-то послать можно, но гражданина ФРГ стремно. Я честно отсчитал кассиру пятьдесят сотенных купюр, из которых тот передал Шмидту сорок пять, оставив остальные в кассе. Пятьсот рублей за бумажку! Жулики! За такую сумму я излечиваю больного ребенка.

В автомобиле немец вернул мне деньги. Я отвез его в гостиницу, а оттуда через несколько часов — на вокзал. Самолет во Франкфурт вылетал из Москвы. Шмидт пытался отказаться, заявив, что возить его не обязательно, обойдется такси, но я настоял. Уж очень хороша оказалась «Ауди». Блестящая, ухоженная, с багажником, полным запчастей. Тормозные колодки, свечи, шланги, наконечники рулевых тяг и прочее. Не забыл немец и моторное масло, загрузив аж пять канистр. Как такому не помочь?

Гюнтера в вагон я внес на руках. Мальчик достаточно крупный, а Шмидт не производил впечатление силача.

— Странный народ вы, русские, — сказал немец на прощание. — У нас сыном было время, чтобы посмотреть вашу страну. В Интуристе мне порекомендовали съездить в Хатынь. Это ужас, герр Мурашко! И ведь это одна из уничтоженных в войну русских деревень. Их были тысячи. Вы должны ненавидеть немцев, вместо этого исцелили моего сына.

— Не бесплатно, — хмыкнул я.

— Это так, — подтвердил он. — Но я видел, как вы смотрели на мальчика. Так отец смотрит на детей.

Когда, интересно, разглядел?

— Вы отчасти правы, герр Шмидт, — сказал я. — Мы ненавидим немцев, заливших нашу Родину кровью. Только вы здесь не причем, Гюнтер — тем более. Он ребенок. Даже в войну мы не мстили немецким детям.

— Знаю, — кивнул он. — Вы их кормили. Моей матери в сорок пятом было двадцать, ее брату — тринадцать. Бабушка посылала его к русской полевой кухне, дочь опасалась. К слову, зря, ее не тронули. Наша семья после войны оказалась в русской зоне оккупации, в ФРГ перебралась позже. Там кое-что узнали. Союзники СССР насиловали немок. Особенно лютовали негры. У них поиметь белую женщину считалось престижным.

Через несколько лет западные историки будут утверждать противоположное. Дескать насиловали русские, а союзники — ни-ни! Эту мульку запустят англичане. Американцы прошлого не стеснялись. Посмотрите голливудский фильм «Ярость», если сомневаетесь. Там немок от насилия уберег командир американцев — ясен пень, весь из себя правильный и благородный. Но на деле было иначе…

— Моему дяде русские солдаты давали хлеб, наливали в кастрюлю суп или кашу, — продолжил Шмидт. — Это помогло семье выжить. Через сорок пять лет русский исцелил моего сына, хотя немецкие врачи уверяли, что это невозможно. Я в долгу перед вами, герр Мурашко! Вот, — он протянул мне визитку. — Будете в Германии, звоните. Постараюсь помочь.

Я поблагодарил и взял визитку. Звонить не собираюсь, но зачем обижать человека? Мы попрощались и расстались. В машине я рассмотрел визитку. Имя: Ганс Шмидт, номер телефона, и более ничего. Ну, и хрен с ним! Я забросил визитку в бардачок и отъехал от вокзала.

«Ауди» сразила моего наемного водителя Николаича. Он облазил ее всю, пощупал каждую гайку, после чего выдохнул:

— Сказка! Порулить дашь?

— Не вопрос, — ответил я. — Могу даже выписать доверенность на управление. Лучше подскажи, где ее хранить? А то сам понимаешь…

Объясню. Это в двадцать первом веке автомобиль можно бросить у подъезда, где никто его не тронет. В СССР оставлять машину чревато. Угонят или «разуют», в лучшем случае снимут дворники. Где потом их купить, да еще для «Ауди»? Свой «жигуль» Николаич хранил на платной стоянке. Ее построили у проспекта Дзержинского к Олимпиаде 1980 года. Со сторожами он имел подвязки, и мы договорились, что они временно присмотрят за ласточкой. Официально не могут — мест нет. Да и ездить за машиной через половину города…

Выход невольно подсказала Вика. Во дворе ее дома имелся металлический сборный гараж, выкрашенный зеленой краской. Он располагался неподалеку от нашего подъезда, резко дисгармонируя с окружающим пейзажем. Я спросил у супруги, чей он, и почему кому-то разрешили поставить?

— Это Трофимовича из соседнего дома, — ответила Вика. — Инвалид войны, на фронте ногу потерял. Ездил на мотоколяске с ручным управлением, вот и разрешили. Правда, коляску, говорят, продал — со здоровьем плохо, из квартиры не выходит. А гараж пока стоит.

Я подумал и навестил ветерана. Встретил он меня неласково.

— Думаешь, ты один такой умный? — спросил сердито. — Уже подкатывались. Хрен вам! Я за этот гараж кровью расплатился. Денег мне не нужно.

— А здоровья? — поинтересовался я.

Он глянул удивленно.

— Я официально признанный Минздравом целитель, работаю в клинике. Лечу детей, но могу и взрослых. Предлагаю так. Я занимаюсь вашими болячками, если исцелю, получу гараж в аренду.

Вернуть ветерану молодость, конечно, не вышло, но многое я поправил. Сердце, сосуды, суставы… Три вечера возился. По исходу их Трофимович прицепил протез, прошелся по квартире, после чего изобразил зарядку.

— В партизанах тебе бы, парень, цены не было, — заключил. — Чтоб лечить без медикаментов… Забирай! — он протянул мне ключи от гаража. — Но учти. Долго пользоваться не получится — непременно жалобу напишут. Люди у нас завидущие. Увидят, как машину ставишь, так и настрочат. Исполком прикажет гараж снести.

— Мы оформим договор, — предложил я. — Официально, у нотариуса. Я обязуюсь возить вас в случае нужды по первому требованию и безвозмездно, вы взамен предоставляете мне право пользоваться гаражом. Никакой исполком не подкопается.

— Хитер! — погрозил он пальцем. — Согласен.

— Кстати, мое обязательство не фальшивое. Если нужно, звоните. Не смогу сам, пришлю водителя с машиной.

— Хороший ты человек, Миша! — вздохнул ветеран. — Уважительный и не наглый. Не то выросли некоторые… Телевизор смотреть сил нет. И откуда выползли, бляди? Не додавили мы их…

История с машиной имела и неожиданные последствия. Меня вызвали в КГБ…

[1] Для начала 80-х очень высокая заплата. Например, средняя в США в 1980 году составляла 1042 доллара в месяц.

[2] Омерта — «кодекс чести» мафии, не сотрудничество с государством.

[3] Торг — торговая организация в СССР, созданная по территориальному или ведомственному принципу. Именно в них поступали дефицитные товары.

[4] Цитата из фильма «Бриллиантовая рука».

[5] Я у телефона (нем.).

[6] Мотор в СССР считался неотъемлемой частью автомобиля, и его номер вносился в регистрационные документы. Замену двигателя следовало дополнительно оформить. Такая практика существовала до нулевых годов, по крайней мере, в Беларуси.