Глава 4 · Три двери

За пять дней после похорон Гроссбуха я починил: плитку соседа-сварщика, зарядник тетки из девятого, два фонаря, вытяжку в общей умывальне и замок на чужом сундуке, о содержимом которого я профессионально не спрашивал. Итого двадцать семь талонов чистыми. Из них двадцать в четверг ушли в контору, штраф по параграфу шесть-два, и в кассе мне выдали квиточек с печатью, который я зачем-то храню до сих пор. На руках осталось семь. Семь талонов при цене вопроса в две тысячи шестьсот: я двигался к цели со скоростью примерно один процент в неделю, и по всему выходило, что вычислитель я себе куплю к тридцати годам, аккурат к экзамену, на который берут до шестнадцати.

Про замок, кстати, стоит рассказать, потому что это была самая честная сделка недели. Хозяин сундука, дед с крайнего ряда, привел меня к себе, поставил перед сундуком и сказал: открой, ключ утерян, что внутри, не твое дело. Я спросил, точно ли сундук его. Дед обиделся так качественно, с таким искренним звуком, что сомнений не осталось: его. Замок был механический, древний, я с ним провозился час, два раза лез за осциллографом по привычке, хотя куда там осциллограф, механика. Открыл в итоге проволокой и терпением. Внутри, я все-таки увидел краем глаза, лежали тарифные книжки, стопка фотографий на настоящей бумаге и женские ботинки, ни разу не ношенные. Дед выдал мне пять талонов и закрыл сундук обратно, не взяв ничего. Я шел домой и думал, что ничего не понимаю во взрослых, и это, пожалуй, было самое точное мое наблюдение за всю неделю.

А в целом ремонт по мелочи, это обманчивое занятие. Кажется, что вот оно: руки есть, хлама вокруг горы, чини да богатей. На деле у всего сектора денег столько же, сколько у тебя, и платят тебе не за работу, а за жалость к собственной плитке. Три талона, пять талонов. Сварщик, человек широкий, дал шесть и на прощание посоветовал не заниматься ерундой, а идти в доки, к взрослым деньгам, лет через шесть.

Шести лет у меня не было. У меня было сто десять дней.

Поэтому в свой выходной я поехал в Купол Омега открывать двери. План у меня был написан на бумажке, по-честному, столбиком: рынок, контора, Крюк. Три двери, три законных способа. Я тогда еще верил, что если способ законный, значит, он для всех. Смешно. Ну так мне и было четырнадцать.

До Купола развозка идет сорок минут, и это лучшие сорок минут выходного: сиди себе на лавке и смотри, как мимо едет планета. Сначала жилые ряды, контейнер за контейнером, с бельем на растяжках и антеннами из чего попало. Потом доки, где всегда что-то грохочет и откуда тянет кислым: там варят, режут и прессуют, и там работают грунды, здоровенные, серые, немногословные, лучшие прессовщики сектора. Потом сам Купол вырастает из пыли, сперва как горб, потом как гора, и на подъезде видно заплаты на остеклении, каждая заплата другого оттенка, потому что латали в разные десятилетия тем, что было.

Купол Омега, это наша столица, если у свалки бывает столица. Старый терраформерский купол первой волны, километр в поперечнике, под которым живет все, что на Целине не лом: контора, лавки, школа, медпункт, бар «Житница» и рынок. На входе, у шлюзовых ворот, стоит проходная с турникетом, и турникет этот не охраняет ничего, он считает: сколько вошло, сколько вышло, Гильдия любит учет. Над проходной висел флаг, имперский, выцветший ровно до того же костяного оттенка, что и все флаги, плакаты и мечты на этой планете. Я на него никогда особо не смотрел. Флаг и флаг, часть погоды.

В Куполе воздух гоняют через нормальные фильтры и дышится там до странного легко, я каждый раз первые минуты дышал впрок, как будто можно надышаться вперед на неделю. Еще в Куполе другой звук: не скрежет и не гул, а сплошной человеческий гомон, от которого с непривычки чешутся уши. И только лифт под ногами гудит тот же самый, наш: его через подошвы слышно даже сквозь купольный бетон, и мне это всегда нравилось. Как будто вся планета, от последнего квадрата до столичного рынка, подключена к одной шине.

Рынок занимал весь южный сектор, и половина рынка была крумийская.

Если вы никогда не видели круми, то вот вам инструкция по первой встрече. Во-первых, не смотрите сверху вниз, хотя придется: взрослый круми достает мне до груди. Во-вторых, следите за верхними руками, нижние вам покажут товар, а верхние в это время будут говорить. В-третьих, все, что вам скажут, правда, и все это одновременно неправда, и в этом нет противоречия, это торговля.

Лавка старого Чиптика, у которого я третий год менял находки на чипы, была устроена как лабиринт: три ряда стеллажей, завернутых спиралью, и чем глубже к центру, тем дороже товар. Снаружи гроздьями висели кабели и патрубки, добро на вес. В середине лежали приборы, инструмент, блоки. А в самом центре, под колпаком из настоящего стекла, жили вещи с ценниками, написанными от руки: у круми это высшая категория, товар, о котором хозяин готов разговаривать.

Пахло в лавке специями и припоем. Не спрашивайте, как уживаются эти два запаха, но у круми они уживаются везде, я подозреваю, что это у них государственный стандарт.

Чиптик вел два торга одновременно. Нижними руками он показывал грундихе с доков сварочные щитки, перебирал их, поворачивал к свету, а верхними в это же самое время торговался с механиком за катушку серебрянки, и оба разговора шли полным ходом, с божбой, заламыванием рук, по паре на разговор, и трагическими паузами. Я дождался, пока грундиха уйдет со щитком, и положил на прилавок свою бумажку со столбиком.

— Мне нужен вычислительный блок, — сказал я. — Учебного класса хватит. Что есть?

Чиптик посмотрел на меня всеми четырьмя глазами, у круми их два, но смотрят они так, что кажется, четыре. Убрал верхние руки под фартук: жест уважения, разговор серьезный.

— Мальчик Форк пришел за мозгами, — сказал он. — Слыхал, слыхал. Сеть скушала твой ящик, весь ряд гудел. Есть блок. Есть даже два блока, но второй тебе не покажу, не позорься. Смотри первый.

Из-под стеклянного колпака, из высшей категории, приехал на нижних руках блок: «Логос-12», учебная серия, лет восемь от роду. Я такие видел в школе Купола, у координатора. Целый корпус, родная пломба сервиса, экран без единой царапины. Я взял его в руки и чуть не заскулил: он был легкий, теплый от лампы, и он считал бы мои интегралы за две секунды. Не за тридцать. За две.

— Сколько?

— Двести сорок кредитов, — сказал Чиптик нижним ртом, у круми он один, но по интонациям кажется, что два. — Тебе, как поставщику чипов, двести двадцать.

— У меня нет двухсот двадцати. У меня есть двадцать девять талонов и вот это. — Я выложил на прилавок все, что принес на обмен: несколько реле, шаговый движок, пакет разъемов в заводской смазке. — И руки. Я могу отрабатывать. Перемотка, пайка, что скажешь.

Дальше мы торговались по-настоящему, минут двадцать. Хороший торг, как хорошая пайка, снаружи скучный, но кое-что показать стоит, для понимания жанра. Начал Чиптик с того, что мои катушки реле «пахнут полем», это у круми значит: товар ворованный или найденный, цена вполовину. Я в ответ разложил реле рядком и предложил прозвонить любое на выбор, у меня с собой был тестер, и это был правильный ход: круми уважают, когда покупатель готов к проверке больше продавца. Реле поднялись в цене обратно.

Потом Чиптик воззвал к клану: четыре руки в четыре стороны, каждая о своем горе, аренда, поборы, сын-бездельник, дорогой припой. Я переждал, к клану взывают для ритма, отвечать нельзя, перебивать нельзя, надо смотреть сочувственно и молчать. Потом настала моя очередь давить, и я выложил на прилавок ведомость с пробного теста, тридцать два из сорока, и сказал, что через сто десять дней либо сдам, либо нет, и если сдам, то у Чиптика в Академии будет свой человек, который десять лет будет слать ему адреса распродаж списанного имперского имущества. Вот тут он впервые за торг засмеялся, обоими интонациями сразу, и сбросил еще десятку: круми ценят наглость, посчитанную в кредитах.

Я сбил цену до двухсот десяти, поднял свой хлам до девятнадцати талонов, выбил обещание брать мою пайку по два талона за вечер. Чиптик торговался всерьез, не поддавался, у круми поддаться в торге, это как плюнуть в покупателя, и где-то на двадцатой минуте мы уперлись в стену, которую я до того дня в упор не видел. Сумма оказалась недостижимой.

— Рассрочка, — сказал я. — Половину сейчас соберу, продам кое-что. Остальное по десять талонов в неделю. Чиптик, ты меня три года знаешь.

— Знаю, — согласился Чиптик, и все четыре руки у него на секунду замерли, а это у круми знак самой печальной правды. — Ты хороший должник, мальчик Форк. Но рассрочка на такую цену, это по кодексу только под поручительство. Клан спросит: кто отвечает? Я скажу: мальчик. Клан скажет: мальчику четырнадцать, за него отвечает Гильдия. Иди в контору, возьми бумагу поручительства, и я дам тебе рассрочку хоть на год, четырьмя ладонями скреплю.

— И сколько стоит бумага?

— А вот это ты у конторы спроси. — Чиптик убрал «Логос» обратно под стекло, аккуратно, как убирают чужую мечту. — Только я тебе заранее скажу, я эти бумаги видал: поручительство стоит дороже блока. Так устроено, мальчик. Не мной. Тебе дорого, тебе скидка, скидку я дал. А больше скидки у меня для тебя только правда: тебе дорого.

Он помолчал и добавил, уже нормальным голосом, без торговых интонаций:

— Чипы завтра принесешь? Есть покупатель на кино.

— Чипы не продаются, — сказал я привычно, и мы расстались довольные друг другом, как всегда расстаются после честного торга два человека, один из которых маленький и без денег.

Дверь номер два стояла через две улицы от рынка и называлась «Тарифная контора Гильдии Сборщиков, отделение Купол Омега». Я взял в автомате номерок, сто семнадцатый, а на табло горело «сорок два», и сел в очередь, в длинный ряд стульев, привинченных к полу, чтобы никто не унес. Стулья в конторе, между прочим, были лучшие на планете: литые, вечные, конкордатские еще. Гильдия умела выбирать, на чем сидеть ее очереди.

Очередь на Целине, это отдельный жанр со своими законами. Сидят молча, но все всё про всех знают. Каждые минут десять кто-то встает и уходит, не дождавшись, и по рядам проходит короткое шевеление: пересаживаются на стул ближе. У окошек стоят те, у кого накипело, и говорят громко, и их слушают все, бесплатный театр, и по тому, как быстро человек отходит от окошка, очередь безошибочно ставит диагноз его делу.

Пока я сидел, у окошек отыграли три спектакля. Первым выступал мужик с дальних полей, у него в ведомости потерялась целая смена, и он размахивал путевым листом, а клерк отвечал, что путевой лист без отметки весовой, это не документ, а воспоминание. Мужик отошел быстро, диагноз очереди: проиграл. Вторым стоял грунд из доков, огромный, в прожженной робе, и спор у него был тонкий: контора считала его по графе «нестандартная физиология», с понижающим коэффициентом ноль девяносто два, потому что стандартная спецодежда на него не лезет и Гильдия шьет отдельную. Грунд гудел на весь зал, что он этой спецодежды в глаза не видел четвертый квартал, что прессует он за двоих, и пусть тогда платят за двоих с коэффициентом. Клерк листал перечень. Очередь болела за грунда в открытую: коэффициент ноль девяносто два знали все, у половины сектора он был свой, за разное. Грунд отошел с бумагой «на пересмотр», диагноз: ничья, по нашим правилам почти победа. Третий спектакль был короткий и лучший: бабка с седьмого ряда пришла продлевать талоны на кислородные фильтры и принесла с собой все справки. Вообще все, какие выдают человеку за жизнь. Клерк попытался найти, чего не хватает, честно искал минут пять, очередь затаила дыхание, как на финале гонки. Не нашел. Продлил. Бабка уходила от окошка медленно, с прямой спиной, и очередь провожала ее взглядами, какими в древних голофильмах провожают уходящий в закат корабль-победитель.

Рядом со мной сидел старик со свертком тарифных книжек за много лет, он их держал на коленях, как держат кота. Когда у окошка в очередной раз заспорили про весовые коэффициенты, старик сказал, никому и всем:

— При Конкордате взвешивали честно. Весы стояли на площади, любой подойди и проверь.

— Дедушка, в Ковше всегда так было, — отозвался молодой клерк, проходивший мимо с папками. Сказал без злобы, даже ласково, как говорят заученное со школы.

Старик посмотрел на него снизу вверх, долго, и ответил одним словом:

— В Черпаке, сынок. В Черпаке.

Клерк не понял и ушел. Я тоже тогда не понял, честно говоря. Но запомнил на вырост: у нас на Целине половина главных вещей говорилась вот так, одним словом, которое надо было донести до дома и разворачивать самому.

Мой номер загорелся через два часа десять минут. За окошком сидела женщина возраста моей матери, с лицом человека, который двадцать лет говорит «нет» и давно этим не наслаждается. Я подал заявление, я его написал заранее, дома, печатными буквами: прошу рассмотреть выдачу целевой ссуды либо поручительства Гильдии на приобретение вычислительного блока для подготовки к квотному экзамену. Изложил. Приложил справку из школы, ведомость с пробного, квиточек об уплаченном штрафе, я решил, что честность украшает.

Клерк прочитала все. Внимательно, надо отдать должное, до последней строчки. Потом развернула к себе терминал, потыкала, посмотрела в сетку и сказала без всякого злорадства, буднично:

— Мальчик, у нас нет такой графы.

— Какой графы?

— Никакой. Смотри. — Она развернула терминал экраном ко мне, и это, между прочим, был единственный раз за день, когда со мной поступили по-человечески: показали внутренности системы. — Ссуды выдаются по графам. Лечение, есть графа. Похороны, есть графа. Замена жилого блока, есть. Инструмент по профессии, есть, но вычислитель не входит в перечень инструмента сортировщика, перечень утвержден, вот он. Образовательной графы нет вообще: обучение по квоте бесплатное, значит, расходов не предусмотрено. Понимаешь? Не «нельзя». Некуда записать.

— Но мне же надо, — сказал я. Аргумент так себе, но к тому моменту у меня других не осталось.

— Надо, это не графа. — Она вернула мне мои бумажки, ровной стопочкой, даже подровняла. — Мечта не является образовательной целью, у целей есть номера параграфов. Приходите, когда будет параграф. Следующий, сто восемнадцатый!

И вот что я вам скажу: она не издевалась. Ни капли. Она бы и рада была записать, я видел. Просто в ее сетке будущее не значилось как категория расходов. У Гильдии можно было умереть, лечиться, хоронить и работать, на все это имелись графы. Стать кем-то другим графы не было. Я вышел из конторы с бумажками в кулаке и с новым знанием о мире, которое стоило дороже, чем ссуда: система не злая. Злую можно было бы разжалобить. Система просто не умеет читать слова, которых нет в ее сетке, и обижаться на это так же бесполезно, как ругать Гроссбух за медленный корень.

Оставалась третья дверь, и вела она в знакомый ангар.

Крюка я поймал вечером, после развода, когда он заполнял ведомости на верстаке у Коровы. Десятник выслушал меня, не поднимая головы от планшета, и я знал, что это хороший знак: когда Крюк смотрит на тебя во время разговора, он уже формулирует параграф.

— Аванс, — сказал он, дописав строку. — Аванс, Форк, это красиво. Устав, параграф девять: аванс выдается лицам, доказавшим ненужность аванса. Не дословно, но суть я тебе передал верно. У тебя выработка, у тебя штраф свежий, у тебя четырнадцать лет и нет контракта. По сетке тебе не положено ни-че-го, и я тут бессилен, как твоя табуретка перед лестницей.

— А не по сетке?

Я это спросил тихо, но он услышал, и вот тут впервые за разговор поднял голову. Посмотрел на меня, потом почему-то на ворота ангара, на пустой проем, в котором остывало вечернее поле.

— А не по сетке, — сказал он негромко, — я бы тебе, дураку, может, и подкинул бы смен сверх ведомости. Отец твой мне однажды смену спас, я долги помню. Но не сейчас. По сектору жучок шныряет.

— Кто?

— Не кто, а что. Ухо конторское. Проверяющий по внештатным выплатам, ищет, кто кому платит мимо ведомости. Уже двоих десятников с южных полей разжаловали. Так что сейчас, Форк, у меня для тебя все строго по уставу, и скажи спасибо: устав хотя бы известен заранее. — Он вернулся к ведомости, поставил подпись и добавил, уже как бы не мне, а в планшет: — Заработать у нас можно только тем, что никто делать не хочет. Запомни, пригодится. Всё, что хотят делать все, стоит три талона. Иди домой, у тебя смена в шесть.

Три двери, три отказа. По дороге к развозке я честно подвел итог на своей бумажке, прямо на ходу, карандашом: рынок, минус, поручительство дороже блока. Контора, минус, нет графы. Крюк, минус, жучок. Внизу под столбиком осталось пустое место, и я поймал себя на том, что не знаю, что туда писать. Не «сдаюсь» же.

Доска объявлений висела у ворот доков, при остановке развозки: фанерный щит под навесом, на котором контора вывешивала тарифные листы, розыск должников и приказы по сектору. Официальные бумаги висели ровно, по линейке, с печатями. А по краям доски, на полях, жила вторая жизнь: рукописные записки, кто продает фильтры, кто ищет напарника, кто меняет койку у Купола на койку у доков. Контора эти записки срывала по пятницам, записки нарастали обратно к понедельнику. Природа.

Я стоял, ждал развозку и читал доску, просто чтобы не читать свой столбик. И в правом нижнем углу, под объявлением о продаже насосной станции, увидел листок. Четвертушка тарифного бланка, оборотная сторона, косой быстрый почерк, три строки:

«Пустой квадрат. В ночь после третьей смены. Лоадеры. Ставка кредитами. Кто понял, тот понял».

Я оглянулся. Остановка была пустая, только грунд-грузчик дремал на лавке, привалившись к столбу, и видно его было издалека. Я снял листок с гвоздя, сложил вчетверо и убрал в карман, к осколку платы.

Про ночные заезды я знал то же, что все пацаны сектора: что они бывают. Изредка, без расписания, на дальних квадратах, где ночью нет никого, кроме списанных машин и того, кто их зачем-то заводит. Говорили, что смотрящий доков держит тотализатор. Говорили, что ставки там взрослые, кредитами, живыми. Говорили шепотом, потому что Гильдия за самовольную эксплуатацию списанной техники штрафовала так, что штраф за инициативу вне наряда рядом с этим выглядел чаевыми. Я в эти разговоры никогда не лез, у меня не было ни ставки, ни повода.

Теперь у меня не было только ставки.

Сердце стучало где-то в ушах, и стучало оно не от страха. Лоадеры я водил с одиннадцати лет. Это отдельная история, короткая и типовая для Целины: когда отца не стало, пенсию за кормильца Гильдия оформила талонами, по своей сетке, и талонов этих на двоих не хватало. Мать пошла на вторые полусмены, а меня Хруст, ничего не объясняя и не спрашивая, начал сажать рядом с собой в кабину, а потом и за рычаги, на подхвате: перегнать лоадер с квадрата на квадрат, подвезти контейнер к весовой, откатить пустую раму. По ведомости меня там не было. По жизни я за три года выкатал столько часов, сколько иному контрактнику не снилось, и руки мои помнили каждую машину сектора: у какой люфтит правый рычаг, у какой плывет гидравлика на холодную, какая тянет влево на груженом ходу.

Первым меня начал учить, самую малость, еще отец, посадив на колени в кабине. Остальное доучил Хруст. И если в этой галактике существовала хоть одна вещь, которую я умел делать лучше взрослых, то она называлась: слушать машину и вести ее ровно там, где другие рвут газ.

А еще, и вот об этом не знала даже мать, за старым ангаром на нашем квадрате, под брезентом, между списанной цистерной и штабелем гнилых рам, стояла одна машина. Моя.

Ставка кредитами. Кто понял, тот понял.

Дома я вел себя как обычный уставший человек после выходного в Куполе: поужинал, рассказал матери про очередь, про грунда с коэффициентом, она хмыкнула, она эти коэффициенты знала по своей ведомости. Про рынок рассказал половину: был, торговался, дорого. Про листок не рассказал ничего. Листок лежал во внутреннем кармане куртки, и мне все время казалось, что он там шуршит, хотя лежал он тихо, как все настоящие улики. Врать я матери не врал, если кто спросит. Я просто разложил правду по графам, как учит контора: на сказанное сейчас, на сказанное потом и на то, для чего параграф еще не придумали.

Ведро подъехало, ткнулось в койку и посветило мне в лицо: последняя команда «свети» была еще утренняя, и в его табуреточной вселенной я, видимо, до сих пор нуждался в свете. Я сказал «тихо» и почесал его по кожуху, чего команды не предусматривали, но кожух не возражал.

Третья смена по графику стояла через два дня. До экзамена оставалось сто десять, и у меня наконец-то появился план, который не требовал ничьей графы.