Глава 9 · Десять талонов

Везти незаконную вещь через полпланеты, это отдельный вид спорта, и я в то воскресенье поставил в нем личный рекорд по потливости.

Формально, кстати, питбой не был незаконным. Я это проверил ночью, по школьному конспекту регламента: гражданским разрешены персональные терминалы, армейское имущество старше сорока лет считается утилем, утиль с полей принадлежит Гильдии, но найденное вне рабочих квадратов Гильдия не учитывает, потому что не знает. Получалась серая зона в три слоя, и в этой серой зоне я и ехал: сорок минут в развозке, с сумкой на коленях, а в сумке, завернутый в ветошь и старую рубаху, лежал он. Десять кило. Каждый раз, когда развозка тормозила, сумка тяжелела вдвое.

Патруля в развозке не было, патруля на проходной Купола не было тоже, был турникет-счетчик, которому на меня было плевать, и все равно к рынку я подошел мокрый, как после смены. Вранье и контрабанда, доложу вам, жгут калории лучше любых крючьев. Если Гильдия когда-нибудь узнает, она введет на это тариф.

Речь я готовил с вечера и репетировал на Ведре. Ведро оказалось идеальным слушателем: стояло, светило и не перебивало. «Уважаемый, мне сказали, вы покупаете редкое. У меня армейский персональный терминал, цельный корпус, живые порты, нестандартная серия». Я прогнал это раз двадцать, добиваясь взрослой интонации, деловой, чуть скучающей, как у людей, которым не очень-то и надо продавать. На пятнадцатом прогоне Ведро издало короткий писк, и я решил считать его одобрением: другой рецензии все равно не предвиделось.

К Сцаху я, кстати, шел не вслепую. Перед этим я завернул к Чиптику, сдал ему недельную пайку и, между делом, спросил про скупщика у дальней стены. Чиптик отреагировал всеми четырьмя руками сразу, и все четыре сказали разное: верхние изобразили уважение, нижние что-то вроде «не лезь».

— Сцах, — сказал он, понизив оба своих голоса до одного. — Старый. Очень старый, мальчик Форк. Он торговал на этой планете, когда мой клан еще не прилетел, а мой клан прилетел давно. Обмануть его нельзя. Обидеть можно, но не нужно. Цену он дает один раз, торговаться с ним, это как торговаться с весами: развлечение для того, кто не спешит. Что несешь?

— Так, старье одно.

— Ну-ну. — Чиптик посмотрел на мою сумку так, как будто видел сквозь ветошь, и, наверное, видел: профессия. — Совет бесплатный, за пайку: у Сцаха не ври про происхождение. Молчи сколько хочешь, это можно. Соврешь, он узнает по рукам. Вы, люди, когда врете, держите вещь по-другому.

Я запомнил. Держать питбой я старался одинаково.

Лавка Сцаха стояла там, где кончались крумийские ряды и начиналась тень: дальний угол рынка, у самой стены Купола, где остекление было в самых старых заплатах и свет сверху шел рябой, как через воду. У круми лавки кричали, зазывали, пахли специями. Лавка Сцаха молчала. Над входом не было вывески, вместо нее висел корабельный клапан размером с колесо, и все, кому надо, знали, а кому не надо, те и по вывеске бы не пришли.

Внутри пахло пылью, старым маслом и чем-то третьим, чужим, химическим, от чего в носу свербело, а на языке появлялся вкус монеты. И внутри были полки.

Про полки Сцаха надо сказать отдельно, потому что это была не лавка, а геология. Стеллажи уходили вглубь и вверх, в темноту, и товар на них лежал слоями, как лом на старых полях: нижние полки, чистая архаика, терраформерские клапаны, конкордатские реле в керамике, штуки, названия которых я не знал, а я знал все названия. Средние слои, мое время: гильдейское, корпоративное, имперское раннее. Верхние, свежак: пластик, светодиоды, дешевка. По этим полкам можно было читать историю планеты снизу вверх, как разрез шурфа, и я, пока шел от двери до прилавка, прочитал минимум два вымерших поколения техники.

Пока глаза привыкали к полумраку, я успел совершить открытие на нижней полке: там, среди керамических реле, стоял блок с шильдиком «Гидроузел Восточный, канал 2». Канал. Тот самый, вдоль которого шла дуга гоночной трассы, сухая канава в грядах. Выходило, что по каналу когда-то планировали пустить воду, настоящую, и у воды был гидроузел, и у гидроузла был восточный собрат, а может, и западный. Полка знала о моей планете больше, чем школьный учебник. Учебник начинался со слов «Целина, объект утилизационной концессии», как будто до концессии здесь была пустая страница.

За прилавком, на табурете, который был, возможно, старше Купола, сидел Сцах.

Я его видел раньше, издалека, на рынке, но вблизи он был… больше. Не крупнее, а именно больше, как больше старый кран рядом с новым погрузчиком, даже если габариты те же. Серо-зеленая шкура в глубоких складках, плоская тяжелая голова, руки с длинными пальцами, сложенные на прилавке в спокойный замок. Он не шевелился. Вообще. Я успел дойти до прилавка, поставить сумку, собраться с духом, и за все это время он моргнул один раз, медленно, как шлюз отрабатывает цикл.

— Мне сказали, вы покупаете редкое, — начал я заготовленную речь. — У меня редкое. Армейский персональный терминал, цельный корпус, живые порты, серия нестандартная…

— Покажи, — сказал Сцах.

Голос у него скрипел, как несмазанный шлюзовой привод, медленно и весомо, и каждое слово выходило из него с паузой, как будто проходило внутреннюю приемку. Я развернул ветошь и выложил питбой на прилавок, маркировкой вверх, я ее специально дочистил до блеска, мой главный козырь, нестандарт, редкость, цена.

Сцах взял его одной рукой. Длинные пальцы обняли корпус целиком, как моя ладонь обнимает разъем, и дальше начался спектакль, который я, сам того не зная, оплатил входным билетом в десять кило.

Пока он молчал, я разглядывал его руки и понимал, что вижу инструмент возрастом в несколько моих жизней. Кожа на пальцах была отполирована товаром до рогового блеска, на левой кисти не хватало одного когтя, и я почему-то сразу решил, что история этого когтя стоит дороже всей моей находки. На прилавке, под правой рукой, лежал гроссбух, бумажный, с медными уголками, и от него исходило то же ощущение геологии, что от полок: верхние страницы белые, нижние, в глубине блока, темные, как торф.

Он вертел находку неторопливо, как вертят фрукт, решая, брать ли. Понюхал, я не шучу, поднес к ноздрям и втянул воздух, и я готов поклясться, что по запаху он узнал про окалину, керосин и двадцать лет лежания больше, чем я по осмотру. Простучал корпус когтем, в трех местах, послушал. Коготь у него был темный, слоистый, и стучал он им точно по тем точкам, по которым стучал бы я, если бы у меня хватило наглости стучать по армейскому корпусу когтем. Потом откинул крышку модульного гнезда, глянул внутрь, на пломбу ядра, и закрыл обратно.

Все это заняло минуты полторы. Потом он положил питбой на прилавок, ровно на ту же ветошь, и сказал:

— Ядро дохлое. Корпус битый. Десять талонов, мальчик.

Я физически почувствовал, как у меня открывается рот, и усилием воли поставил его на место. Десять талонов. Десять. Талонов. Не кредитов. Четверть дневной нормы… нет, вру, четверть я получал в хорошую смену. Десять талонов, это цена двух обедов в столовой или одной пары рабочих перчаток. За армейский терминал с нестандартной серией.

— Корпус целый, — сказал я, и голос мой, к чести его, не пискнул. — Я его осматривал под лампой. Геометрия в норме, трещин нет, порты…

— Порты живые, — согласился Сцах. — Корпус битый. Сюда смотри.

Он повернул питбой торцом и провел когтем вдоль стыка, у крепежной скобы. Я наклонился. Под слоем, который я счел заводским швом, шла тонкая, волосяная, запаянная трещина: корпус когда-то раскрывали по стыку, грубо, с перекосом, и заваривали обратно, давно, до окалины. Я ее пропустил. Я, который три дня чистил и осматривал эту штуку, ее пропустил, а он нашел за девяносто секунд, когтем, не глядя.

— Вскрывали, — сказал Сцах. — До тебя. Что взяли, не знаю. Что оставили, тоже не знаю. Кот в мешке, мальчик, а мешок рваный. Десять талонов.

— Серия нестандартная, — я пошел с последнего козыря. — Такой маркировки нет в справочниках. Вообще нет. Это редкость, за редкость платят…

— За редкость платят коллекционеры. — Сцах моргнул свой медленный шлюзовой цикл. — Покажи мне коллекционера армейского старья на этой планете, и я подниму цену. А пока его нет, редкость, это не надбавка. Редкость, это расход: я буду держать эту вещь на полке двадцать лет, и каждый год она будет занимать место товара, который продается. Десять талонов.

Дальше я торговался. Честно, всерьез, по всей школе Чиптика.

— Один порт такого класса на рынке идет по восемь талонов, — заходил я с элементной базы. — Их здесь шесть. Сорок восемь талонов только разъемами, не считая шины.

— Идет по восемь, — согласился Сцах. — У того, кто его уже выпаял, отмыл, прозвонил и положил на витрину. Ты продаешь не порты. Ты продаешь работу, которую с ними еще надо сделать, и риск, что под окалиной они мертвые. Работа и риск, мальчик, это не товар. Это скидка. Десять талонов.

— Тогда так: корпус вам, начинку мне. Вы получаете скобу, экранный блок и крышки, я забираю ядро и порты. Корпус армейский, под него любая начинка встанет, покупатель найдется…

— Покупатель на корпус без начинки, — Сцах моргнул, — это человек, которому нужно спрятать нечто в армейском корпусе. Таких покупателей я знаю всех. С ними я не торгую, с ними я здороваюсь через улицу. Десять талонов.

— Да это же несправедливо, — сказал я, и до сих пор, вспоминая, морщусь: последний довод пацана. — Вещь стоит больше, вы сами знаете.

— Вещь стоит столько, сколько за нее платят. — В скрипе не было ни насмешки, ни раздражения, вообще ничего, кроме, кажется, легкой скуки очень старого существа, в двухсотый раз объясняющего таблицу умножения. — «Больше» она стоит в мире, где есть время, справочники и покупатели. Ты живешь не там. Ты живешь на Целине, у тебя мокрая спина и сумка, которую ты держишь, как краденую. Десять талонов, мальчик. Это честная цена за твою безвыходность. За вещь я бы дал меньше.

Вот тут я и понял то, что понимаю до сих пор: с Чиптиком мы торговались об одном предмете, и потому торг был возможен. Сцах торговался не о предмете. Он взвесил меня вместе с питбоем, за те же девяносто секунд, и в его цену входило все: полка, риск, моя спина, мой возраст. Против такой калькуляции у пацана аргументов нет. Аргументы против нее появляются лет через десять, и называются они «своя лавка».

У пацана есть только право сказать «нет», и я уже набирал воздуха для этого «нет», когда Сцах вдруг добавил к своей цене довесок. Бесплатный.

— Знаешь, почему пит-бой? — спросил он, глядя на меня немигающими глазами старого оценщика. — Контора скажет: полевой инженерный терминал, ПИТ. А «бой» — посыльный по-армейски. Контора врет, как всегда, наполовину. — Он сделал паузу, длинную, как его моргание. — Пит-бой, мальчик, это мальчик из ямы. Так говорили сборщики, когда твоего Купола еще не было. Лучший хабар достают из ям. Кто достал, того яма и пометила. — Коготь стукнул по прилавку, один раз. — Из ямы достал, при яме и оставь. Десять талонов, если решишь иначе.

И вот тут, на этих словах, в лавке случилось движение, и я впервые заметил, что мы не одни.

В углу, между нижних, архаичных полок, в глубоком кресле, собранном, кажется, из корабельного ложемента, сидел второй ящер. Он, видимо, сидел там все время, просто неподвижность у этой расы такая, что глаз записывает их в мебель. Этот был пестрый: поверх серой шкуры халат или мантия, латаная, из лоскутов, каждый лоскут из другой жизни. В руке фляга, мятая, металлическая, и от фляги шел запах, тот самый, химический, от которого у меня уже полчаса слезились глаза, а теперь, вблизи, заслезились по-настоящему.

Он не сказал ничего про питбой. Он вообще не смотрел на питбой, и это я заметил особо: единственный в лавке предмет, на который он не смотрел, был предмет торга. Он смотрел на меня. Зрачки у него были вертикальные, узкие, как щели в жалюзи, и смотрели они так, как смотрит доктор, а не как оценщик: не «сколько стоит», а «что с тобой будет».

— Ямы любят возвращать долги, мальчик, — сказал он. Голос скрипел, как у Сцаха, только тоном ниже, и в конце фразы из его ноздрей вышло облачко зеленоватого пара, легкое, как выдох на морозе. — Особенно тем, кто в них лазит.

И все. Он отвернулся, приложился к фляге, и стало окончательно ясно, что продолжения не будет, что реплика выдана целиком, без инструкции по применению, и что спрашивать «в каком смысле» у этой расы так же полезно, как у тарифной сетки.

Пестрого я, кстати, опознал, не по имени, имен таких не называли, а по типажу, пока стоял и хлопал слезящимися глазами. На рынке про него говорили, я слышал обрывками, в очередях: бродячий доктор. Ящер, который появляется в секторе раз в сколько-то лет, лечит все, что дышит, людей, круми, грундов, один раз, божились, поднял на ноги издыхающего тяглового мула у карьерщиков, берет чем придется, а чаще не берет вообще, и исчезает без предупреждения. Контора его не трогала: у конторы не было графы «бродячий ксенодоктор», а то, на что нет графы, для конторы не существует, я эту механику уже знал. В другой день я бы обрадовался: живая легенда, вблизи. Сегодня легенда смотрела на меня вертикальными зрачками и выдавала пророчества про ямы, и радоваться почему-то не тянуло.

Я стоял между двумя стариками, один из которых оценил мою находку в оскорбление, а второй выдал мне пророчество без адреса, и чувствовал себя, честно говоря, персонажем чужого голофильма, из тех, среднего качества, где смысл появляется во второй серии. Потом собрал себя в кучу, завернул питбой в ветошь и убрал в сумку.

— Я подумаю, — сказал я Сцаху. Это был единственный ход, сохранявший лицо.

— Думай, — согласился Сцах, и мне показалось, что в скрипе прозвучало что-то почти одобрительное. — Думать бесплатно. Пока.

Уже у двери меня догнал его голос, последняя капля из этого архива:

— Мальчик. Если решишь потрошить сам, паяй медью по меди. Армейцы люминий не ставили. Сэкономишь неделю.

Я обернулся. Сцах смотрел не на меня, а в свой гроссбух, толстенный, бумажный, и вносил туда что-то медленным когтем. Совет он выдал так же, как тот, второй, свое пророчество: в пространство, без процентов, без объяснения, зачем скупщику, только что топившему мою цену, помогать мне эту цену не принимать. Я тогда решил, что не понимаю стариков. Решение, кстати, верное, я его с тех пор не пересматривал.

На улице, в рябом свете рыночного полудня, меня наконец отпустило, и пришла злость, нормальная, рабочая. Десять талонов. Я шел через ряды, нес свои десять кило и пересчитывал обиду в аргументы, это у меня всегда так злость утилизируется. Ядро дохлое? Может быть. Корпус вскрывали? Вскрывали, факт, я проверю, что там внутри осталось. Но порты, шесть портов армейского класса, живые, я прозвоню каждый. Разъемы, шины, элементная база. Стоп.

Я встал посреди рынка, как Трудолюб с зависшим блоком.

Я же не то продаю. Я вообще не то делаю. Я таскаюсь по скупщикам с корпусом, из которого можно не выручить деньги на вычислитель, а собрать вычислитель. Армейский терминал, это и есть вычислитель, носимый, полевой: шина, порты, гнезда под модули. Ядро дохлое? Ядро, это модуль. Модули меняются, на то они и модули. У меня дома лежала гора донорского железа, у Чиптика за пайку можно было брать не талонами, а компонентами, а каталог в школьном шкафу расписывал армейские шины лучше, чем гражданские, армейское вообще документируют дотошно, я это знал по обломкам с разделки. Собрать. Не купить, не продать, собрать. Отец бы сказал: не верь конторе, верь рукам. Руки у меня были. Остальное, как выяснилось за последний месяц, добывается.

Обратно мимо лавки Сцаха я прошел уже другим человеком: с планом вместо обиды. И у самой двери, из тени, услышал звук, который запомнил на всю жизнь, сухой, костяной стук, ритмичный, как метроном. Я заглянул, не удержался.

Два старых ящера сидели над прилавком и играли в кости. Кости были желтоватые, кубики, выточенные из чьих-то позвонков, чьих именно, я уточнять не стал тогда и никому не советую до сих пор. Пестрый тряс их в горсти и метал на прилавок, Сцах смотрел на результат своим шлюзовым морганием.

— Опять ты жульничаешь, — проскрипел Сцах.

— Я? — Пестрый прижал флягу к груди, и из ноздрей у него вышел возмущенный зеленоватый пар. — Я слишком стар, чтобы жульничать быстро.

Я тихо отступил от двери и пошел к развозке, и уже на ходу сообразил, что стало с моей заготовленной речью: я произнес из нее полторы фразы. Вся домашняя работа, вся взрослая интонация, все двадцать прогонов перед Ведром ушли в тот же фонд, куда на этой планете уходило все подготовленное заранее. Экспромтом Целина тоже не интересовалась. Целина разговаривала с тобой прейскурантом, и единственное, что зависело от тебя, это подпись.

В сумке лежал мальчик из ямы, оцененный в десять талонов и не проданный ни за какие. За спиной, в лавке, стучали позвонковые кости: два существа, помнившие эту планету зеленой, а может, и синей, с водой в каналах и гидроузлами, делили вечность по маленькой, и торопиться им было некуда примерно навсегда. А у меня было семьдесят восемь дней, план и шесть живых портов.

Дома за ужином мать спросила, чего я такой торжественный. Я сказал: придумал, как решить вопрос с вычислителем. Соберу сам, из донорского, есть у меня база. Мать посмотрела на меня долгим диспетчерским взглядом, взвесила, я видел, все варианты уточняющих вопросов и выбрала не задавать ни одного.

— Собирай, — сказала она. — Только считай потом на нем не хуже, чем на целом. Экзамену все равно, из чего сделан твой ящик. Ему важно, что в твоей голове.

— В голове у меня голова Гейра, — не удержался я. — Сама говорила.

— В голове у тебя ветер с полей, — отрезала мать, но по тому, как она это сказала, я понял: довольна. У нее довольство всегда выходило строже недовольства, такая настройка.

Вечером, дождавшись, пока она досмотрит свои составы и уснет, я устроил первую техническую сессию. Лампа, ветошь, тестер, тетрадь. Питбой лежал передо мной уже не как товар, а как объект работ, и это меняло все: товар оценивают, объект работ обмеряют.

Прозвонка портов заняла два часа. Все шесть жили: сопротивления в допуске, изоляция звенела чисто, на двух портах нашлась окись, снялась спиртом и ластиком. Шина за портами тоже отзывалась, ровно, без коротышей, армейская школа: разводка толстая, с запасом, такую шину, похоже, можно грузить втрое против гражданской. Экранный блок не подавал признаков жизни, но и коротышей не показывал: возможно, просто обесточен. Крепежная скоба, та самая, со следом вскрытия, снялась на шести винтах и открыла мне заваренный шов изнутри: варили грубо, точечно, торопливо, совсем не в стиле аккуратных демонтажников из челнока. Кто-то когда-то лез внутрь в спешке. Зачем, узнаю, когда дойду до ядра.

Ядро сидело в центральном гнезде, под пломбой, и пломбу я в тот вечер трогать не стал. Не из суеверия, а по процедуре: вскрытие ядра, это отдельная сессия, со схемой, с фотофиксацией, ну, в моем случае, с зарисовкой, и со свежей головой. Я перенес в тетрадь все обмеры, составил план на неделю: раздобыть у Чиптика разъем-ответку под местный стандарт, собрать переходник с армейской шины на гражданскую, найти донорский блок питания на двенадцать вольт, чистый, без сюрпризов. Если ядро дохлое, ставлю в гнездо гражданский вычислительный модуль, шина позволит. Если живое…

Про «если живое» я запретил себе думать до вскрытия. Не праздновать до маркировки, я это правило выучил в Тихом, на распределительном коммутаторе РК-2.

Засыпая, я подвел баланс дня, по привычке, столбиком. Расход: день выходного, две поездки, нервы, обида на десять талонов, которая, если честно, еще саднила. Приход: диагноз профессионала, бесплатный, пусть и обидный. Совет про медь, тоже бесплатный и, я чувствовал, дорогой. Обнаруженная трещина вскрытия, которую я сам прошляпил. План сборки. И одна фраза про ямы и долги, которая никак не хотела ложиться ни в одну графу, а висела отдельно, как записка на доске объявлений, из тех, что контора срывает по пятницам, а они нарастают обратно.

Баланс, как ни считай, выходил в плюс. С этим я и уснул.

Из ямы достал, при яме и оставь, сказал старый ящер. Ладно. Оставлю. При себе. Я тоже, в конце концов, из ямы.