20. Что случилось — то и план

Злость угасает быстро, оставляя после себя вязкое разочарование и усталость, будто внутри что-то тихо перегорает.

Что ж, тоже полезный опыт — иногда приземляться с небес на землю. Я еще пару секунд смотрю на переписку, а потом резко зажимаю чат пальцем. Телефон уточняет: «Вы действительно хотите удалить чат с божественный_мужлан?». Тяжело вздыхаю, и Тимурка исчезает из моих контактов раз и навсегда. Жаль, правда, что вместе с ним не исчезает разочарование и стыд за собственную вовлеченность, оказавшуюся, совершенно невзаимной, но я не позволяю себе скиснуть.

Собравшись с силами, отправляюсь сначала на тренировку в зал, а то со всеми этими поездками выпала из привычного режима. После тренировки и завтрака еду к косметологу, а дальше вхожу во вкус и заезжаю освежить свой блонд и маникюр, хотя он вполне бы аккуратно выглядел еще неделю, но мне хочется чего-нибудь яркого. Если уж не вышло с личной жизнью, так пусть хоть во внешнем виде будут краски. Желание воплощается в маникюре цвета марсала, комплементарной ногтям новенькой помаде и комплекте откровенного белья с чулками.

Пусть это глупо и смешно, но я получаю какую-то сатисфакцию, глядя на себя в этом бордовом кружеве, и понимая, какую шикарную женщину Тимурка прошляпил.

Комплект сидит идеально: чулки визуально удлиняют и без того длиннющие ноги, лифчик приподнимает мою скромную, но упругую грудь, трусики подчеркивают красоту округлых бедер и крепкую, выпестанную упорными тренировками задницу.

— Ну вот, другое дело, — бормочу своему отражению, регулируя лямки. — А то распустила сопли.

Настроение медленно, но верно ползет вверх. Особенно после того, как молоденький бариста в кофейне возле дома дважды путает сиропы, потому что откровенно залипает на мне. Жизнь, как говорится, налаживается.

К вечеру воскресенья от утренней драмы остается только неприятное послевкусие вроде похмелья после дешевого вина. Мне даже почти удается убедить себя, что история с Тимуром — просто дурацкий эпизод, который через месяц забудется и станет очередной байкой на наших девчачьих посиделках. Вот только складывая покупки в шкаф, я натыкаюсь взглядом на ту самую, проклятую олимпийку. Огромную, до сих пор пахнущую божественным парфюмом вперемешку с чем-то еще — острым, мужским. По мне рефлекторно пробегает россыпь мурашек, и я едва сдерживаю смешок.

— Да господи — боже! — закатываю глаза и резко запихиваю олимпийку на верхнюю полку гардеробной, захлопывая дверцу так, будто там не одежда лежит, а портал в ад.

К счастью, вскоре звонит мама и отвлекает меня от идиотских мыслей. Понедельник проходит под грифом «суета сует», я настолько выматываюсь к вечеру, что впервые за последние дни не вспоминаю о Тимуре и засыпаю, как убитая.

Вторник начинается подозрительно прекрасно. За окном ясное сентябрьское солнце, небо чистое, голубое, настроение тоже вполне себе, не эйфория, конечно, но то самое приятное состояние, когда нравишься сама себе, и от этого мир будто становится дружелюбнее.

Я долго стою перед зеркалом в одном белье, придирчиво разглядывая результат воскресного шопинга. Бордовое кружево сидит просто неприлично хорошо, особенно, пояс для чулок, дающий плюс сто к самоощущению.

— Ну здравствуй, роковая женщина, — усмехаюсь своему отражению и крашу губы той самой винной помадой.

Платье выбираю тоже новое — лаконичное, шоколадного цвета выше колена, мягко облегающее фигуру, но без перегибов. Все-таки я преподаватель, а не эскорт, хотя настроение сегодня где-то опасно посередине. В клинике это замечают почти сразу.

— Арина Николаевна, вы сегодня прямо светитесь, — улыбается медсестра на посту.

— Хотите все хирургическое отделение сразить? — подхватывает кто-то из ординаторской.

— И не только, — отзываюсь со смешком, чувствуя, как настроение ползет вверх еще сильнее.

Даже Степанида при встрече отвешивает какой-то комплимент, хотя к своему статусу главной красотки относится крайне ревностно.

На пару к лечебникам я шагаю вполне довольная жизнью. Каблуки бодро цокают по плитке, волосы лежат идеально, студенты не бесят… ну почти.

Чернышова все-таки заставляет закатить пару раз глаза, щебеча приторно сладким голоском очередную прорву вопросов.

— Арина Николаевна, вам так идет этот цвет помады, — разливается она соловьем в конце пары. — И вообще вы сегодня такая красивая.

Я хмыкаю и сдержанно отвечаю:

— Спасибо! Я всегда красивая.

— Конечно, но сегодня по-особенному, — стоит она на своем, а после протягивает подарочный пакет. — Это вам. Ну… за тот раз.

Я удивленно выгибаю бровь, глядя на растянутые в улыбке перекаченные губы и нехотя принимаю пакет. Внутри обнаруживается подарочный сет разных сортов премиального кофе и коробка конфет ручной работы.

— Ничего себе у вас бюджеты, Чернышова, — оценив примерную стоимость подарочка, невольно присвистываю.

— Ну, мне хочется исчерпать тот инцидент, и чтобы между нами не было никаких недоразумений, — она продолжает мило улыбаться, а я едва сдерживаю смешок. Вот подлиза-то! Но кофе пахнет божественно, конфеты выглядят тоже очень аппетитно, а инцидент я исчерпала еще неделю назад, так что отказываться смысла не вижу.

— Ладно, прощена, — принимаю пакет, Лика радостно попрощается и убегает с такой довольной моськой, словно я ей автомат поставила.

Смешная и уже не такая бесячая. Все-таки подарки умеют примирять со многим и многими или просто я — продажная душонка. Усмехнувшись, качаю головой и спешу в ординаторскую, угощать коллег.

До пары у стоматологов, решаю сделать обход и вновь совсем забываю о времени. На занятие лечу на всех парах и на повороте вписываюсь в какого-то пациента, идущего из столовой. Точнее — в его чай.

— Да твою же мать! — вскрикиваю раньше, чем успеваю себя остановить, потому что горячо, мокро, липко. Мужчина начинает судорожно извиняться, но мне уже не до него. Тут бы ожог не получить. Развернувшись, несусь в сторону ординаторской, чувствуя, как мокрая ткань мерзко липнет к животу.

— Арин, что случилось? — ахает одна из медсестер, когда я залетаю внутрь.

— Чуть не замочили, — шучу, стягивая халат. Вот только промок не только он, платье под ним тоже идет огромным влажным пятном. Матерюсь вполголоса и смотрю на время. До пары минута.

Быстро скидываю платье, оставаясь в одном белье и чулках, лихорадочно роюсь в шкафу в поисках хоть чего-нибудь чистого.

— Вот, надень пока, должен подойти, — сует мне Эллочка в руки чей-то халат.

— Спасибо! — хватаю, не глядя и застегивая пуговицы прямо на ходу, мчу на пару. В аудиторию залетаю запыхавшаяся и всклоченная.

— Добрый день, — выдыхаю, проходя к столу. — Так, староста, кто сегодня отсутствует?

Студенты здороваются как-то подозрительно тихо и нестройно, но я все еще на адреналине: суетливо раскладываю бумаги, листаю журнал, ищу ручку, но через пару секунд вдруг чувствую странную, вязкую тишину. Поднимаю взгляд и натыкаюсь на десятки глаз. Кто-то усиленно смотрит в тетрадь, кто-то — наоборот пялится так, что становится не по себе. Машинально осматриваю себя. Вдруг впопыхах забыла пуговицы застегнуть, но все оказывается куда хуже, потому что на мне, мать его так, один из фирменных халатиков Степаниды: тонкий, кипельно-белый, почти прозрачный, через который идеально видно все мое великолепное белье: и кружевной лифчик, и пояс для чулок, и сами чулки, и стринги.

У меня мгновенно вспыхивают щеки, уши, да что там, я вся!

Господи, какой позор! Стою посреди аудитории, не зная, умереть ли мне сразу или позволить студентам, как следует изучить мое тело. Из меня рвется истеричный смешок, но я неимоверным усилием воли беру себя в руки.

Так, спокойно! Сейчас быстро объявлю тему, дам задание и пойду переодеваться. Ничего страшного не случилось, наоборот, все очень даже красиво, так что выше голову.

Судорожно набираю воздух в легкие, поднимаю взгляд, собираясь заговорить и бах, будто удар под дых и мгновенный парлич. Я застываю, проваливаясь в черную бездну глаз никого иного, как Тимура, развалившегося за одной из последних парт.