21. Зла не держу, только дистанцию

Нет! Быть такого не может, сюр какой-то.

Смотрю в наглые, черные глаза и пару раз моргаю в надежде, что глюк пройдет, потому что мой мозг отказывается воспринимать такую реальность. Этого не может быть, просто не может! Но галлюцинация не исчезает. О, нет! Она начинает оживать и приходить в себя от взаимного изумления. Взгляд скользит по мне оценивающе, отчего все внутри начинает уже знакомо дрожать, и я окончательно убеждаюсь — это действительно он.

Он, мать его за ногу! Моя идиотская фиксация последних дней — живой, настоящий Тимурка собственной персоной с тяжелым взглядом исподлобья и тем самым выражением лица, от которого у меня колени слабели в плацкарте. В черной футболке под выглаженным, белым халатом, красиво сочетающимся с его черной мастью и загорелой кожей.

Вот это, конечно, поворот судьбы. У меня аж в ушах шумит от абсурдности происходящего. Из всех возможных мест, из всех людей, из всей многомиллионной Москвы этот мудень оказывается моим студентом. Еще и именно в тот момент, когда я стою перед аудиторией практически голая.

Господи, да кто там наверху пишет сценарий моей жизни, у вас что, ко мне личная неприязнь?

В аудитории тем временем нарастает оживление. Шепотки уже не особо-то и скрывают, и до меня долетает:

— Охренеть…

— Ты видел?

— Одни ниточки…

— Бельишко зачет.

— Это вообще законно?

Кто-то тихо прыскает, кто-то пялится совершенно в открытую, особенно, пацаны. Ну, еще бы, такое зрелище. Тут даже анатомический атлас не нужен — все наглядные материалы уже при мне. Меня снова накрывает волной стыда. Хочется одновременно провалиться сквозь пол, завернуться в штору, сбежать и уволиться к чертовой матери.

Наверное, я бы так и сделала, но тут взгляд Тимура меняется: сначала он медленно проходится по мне, а потом по этим шепчущимся идиотам, будто запоминая особо залипших, и выражение лица у него становится таким, что даже мне слегка не по себе.

Тяжелое, напряженное, застывшее на грани, словно еще немного, и он кого-нибудь башкой об парту приложит. У меня моментально пересыхает во рту и в то же время внутри что-то щелкает, переключая тумблер со стыда и унижения за ту ночь, когда я сверлила взглядом одну галочку, на удовлетворение.

В конце концов, я ведь сама еще в воскресенье стояла перед зеркалом в этом белье и думала: «Смотри, Тимурка, какую женщину ты просрал». Ну, вот, пусть посмотрит и в полной мере осознает.

Под влиянием столь стервозных мыслей паника медленно сменяется чем-то другим — острым, дерзким, почти азартным, и я вдруг начинаю понимать Степаниду.

Оказывается, это и правда чертовски приятно — выводить из себя мужчину, который умудрился царапнуть твою гордость. А то, что фирменное Тимуркино «похер» сейчас не такое уж и «похер» — очевидно. Мингаров выглядит так, словно уже грохнул половину аудитории. И знаете что? Мне это нравится.

Я медленно выпрямляю спину, расправляю плечи и поправляю бумаги на столе так спокойно, будто каждый день веду пары в кружевном белье. В этот момент приходит четкое понимание — никуда я позорно не сбегу. О, нет! Как говорится, стыдно, кому видно, так что пусть теперь мучаются.

Уголок моих губ дергается, совсем чуть-чуть, почти невинно. Ой, кажется, кто-то злится, отчего становится совсем уж до неприличия хорошо. Перевожу взгляд на старосту, недовольно поджавшую губы, как всякая ханжа-заучка и, хмыкнув, произношу ровно:

— Итак, мы остановились на отсутствующих. Староста, кого сегодня нет?

— Отсутствуют Галкина и Кудряшов, — быстро отзывается Склярова, старательно глядя куда угодно, только не на меня.

Я киваю, делая пометки в журнале, а сама буквально кожей чувствую прожигающий, требующий к себе внимания взгляд.

Да что ж ты так смотришь-то, а? Несколько дней морозился, а теперь раздевает глазищами наглыми, будто ни в чем не бывало. Хотя, будем честны, в нынешней ситуации раздевать меня особо и не нужно. Мысль настолько идиотская, что я едва сдерживаю смешок. Закрываю журнал и медленно поднимаюсь из-за стола. Облокачиваюсь бедром о край парты, машинально скрещивая ноги так, что тонкая ткань халатика окончательно перестает хоть что-то скрывать.

По аудитории, словно новая волна проходит: кто-то кашляет, кто-то — роняет ручку, а Тимур даже не пытается делать вид, что не смотрит.

Черные глаза медленно скользят по моим ногам, упакованным в чулки, по талии, груди… Так неторопливо и нагло, что у меня внутри снова все вспыхивает, как тогда — в ту ночь. И это невыносимо бесит. Да какого ж черта я так на него реагирую после всего? Где моя гордость?!

— Мингаров Тимур Алексеевич, — произношу нарочито медленно, растягивая каждую букву. Он лениво поднимает взгляд и смотрит мне в глаза без единой капли смущения.

— Да, Арина Николаевна? — насмешливо приподнятая бровь и абсолютно спокойный голос, но между нами в этот момент будто искра проскакивает. Хотя нет, какая к черту искра, когда тут уже коротит полноценную линию электропередач.

«Мудак!» — цежу мысленно, глядя в его невозможные глаза, а он, будто слышит. Медленно проходится по мне взглядом еще раз и едва заметно усмехается, мол, что такое, зай, тебя задело?

Сволочь.

Пауза затягивается. Студенты начинают непонимающе переглядываться, явно чувствуя, что происходит что-то странное, но не улавливая что именно. Я первой разрываю этот зрительный поединок.

— Как похороны вашей бабушки? — интересуюсь издевательским тоном.

В аудитории повисает гробовая тишина, даже шорохов не слышно. Тимур хмыкает, все тем же ровным тоном бросая:

— Состоялись.

Ах, ты ж гаденыш бесстыжий!

— Вот как? — улыбаюсь еще шире. — И как же вы умудрились быть в двух местах одновременно? Расскажите нам про эту удивительную супер-способность, а то староста уверяла, что вы еще не приехали из АсТрахани? — передразниваю его тягучее произношение.

Теперь вся группа переводит взгляды на Тимура, но для меня аудитория словно растворяется, есть только он — вальяжно развалившийся на последнем ряду, издевательски спокойный с этим темным взглядом, от которого внутри все предательски плавится.

— Давайте на отработке обсудим мои супер-способности и путешествия из АсТрахани, — произносит он совершенно недвусмысленно, а конкретно так, отчего хочется ему врезать по наглой, красивой роже.

Козел. Да что ты вообще о себе мнишь? Думаешь, после твоего игнора я сейчас растекусь лужицей только потому, что смотришь так, будто уже мысленно разложил меня на парте? Ага, обломись, мальчик!

Улыбаюсь настолько приторно, что диабетики немедленно впали бы в кому и парирую:

— Конечно. Не забудьте только записаться на субботу, Тимур Алексеевич.

Тимурка медленно толкается языком в щеку, не сводя с меня загоревшегося азартом взгляда.

— Мы ведь договорились на сегодня, Арина Николаевна, — напоминает он как бы между прочим. И опять эта его интонация. Тягучая, низкая, почти ласковая. Меня дрожь пробирает, но я лишь сильнее впиваюсь ногтями в край стола.

Нет. Нет-нет-нет. Еще не хватало, чтобы какой-то студентик сначала морозил меня несколько дней, а потом сидел тут с видом хозяина положения.

— Не помню, чтобы я конкретно с вами о чем-то договаривалась, — отрезаю холодно.

— Но Арина Николаевна, — внезапно встревает староста, — вы же сами разрешили Тимуру отработать…

Я перевожу на Склярову взгляд и почти сразу все понимаю.

Ох, бедная девочка…

Серенькая, полноватая с преданным взглядом в сторону последнего ряда. Мне становится ее немного жаль. Такие, как Тимурка на таких девочек обычно не смотрят. Впрочем, он и на модельных блондинок, судя по всему, тоже смотрит как-то очень выборочно и через одно место.

Правда, сейчас этот невозможный тип буквально прожигает меня взглядом: недовольным, темным, голодным, поднимая во мне бурю. Не понимаю я его, совершенно не понимаю, но это не мешает наслаждаться ситуацией и портить Тимурке сценарий.

— Виолетта Дмитриевна, — произношу подчеркнуто вежливо и строго, — в следующий раз, прежде чем выгораживать одногруппников, убедитесь, что их легенды того стоят.

Вита моментально краснеет до корней волос и утыкается в тетрадь, а я вновь перевожу взгляд на Тимура.

— Мингаров, отработка в субботу. Это не обсуждается.

На его губах медленно расползается широкая, все понимающая улыбка, в которой совершенно отчетливо читается: «Хочешь отыграться, зай? Ну, давай, поиграем». Меня это, само собой, только сильнее подстегивает. Едва заметно улыбаюсь в ответ и чуть меняю положение ног, так, что из-под полы халата отчетливо показывается кружевная резинка чулок. У Тимура в глазах загорается опасный огонек, а на впалых щеках начинают ходить желваки, и это чертовски заводит.

— А теперь, — невозмутимо объявляю я, — входной контроль. Достали листочки.

По аудитории прокатывается уже привычный шум: шелест листов, скрип ручек, приглушенные стоны тех, кто опять не успел подготовиться, потому что был занят «очень важными делами». Я прохаживаюсь между рядами, делая вид, что внимательно слежу за дисциплиной, хотя по факту меня магнитом тянет к последнему ряду.

Тимурка даже не пытается делать вид, что что-то знает. Развалился на стуле так, будто сейчас не входной контроль будет, а фотосессия для обложки «как довести преподавателя до нервного тика и мокрых трусиков». И ведь гад осознает в полной мере, как выглядит. Чертов халат натянулся на его широких, мускулистых плечах так, что ткань едва не трещит. Под белым хлопком перекатываются мышцы груди и рук, темная щетина только сильнее подчеркивает этот его опасный, немного бунтарский вид, а расслабленная поза вообще выглядит незаконно привлекательной.

Господи, ну вот что за подстава, а? Вселенная, будто решила качественно поиздеваться надо мной и не только. Витка, вон, тоже то и дело обеспокоенно оглядывается, явно переживая, что ее ненаглядный не справится с заданием.

Дурочка. За себя бы лучше так переживала. С таких, как Тимурка все проблемы, как с гуся вода. Хотя отрицать, что я довольна происходящим не буду. Ловлю себя на том, что едва сдерживаю усмешку. Мальчику, похоже, светит еще одна отработка. Ну, что ж, вот она — карма в чистом виде. Семестр обещает быть очень веселым.

Нет, валить Тимурку я не собираюсь. Ну, если только на кровать — шутка. Связь со студентом — не просто плохая идея, а настоящее дно, как и опускаться до дешевой преподавательской мсти и предвзятости, хотя немного попортить кровь этой сволочи я себе позволю. Совсем чуть-чуть.

Вновь ловлю его взгляд. Тимур сидит все так же расслабленно, только взгляд у него напряженно — пристальный. Такой, от которого внутри снова начинает опасно теплеть. Именно в этот момент в кармане халата вибрирует телефон. Машинально достаю его, думая, что это кто-то из девчонок или мама, но стоит увидеть номер, как внутри резко дергается. Сглатываю тяжело, и взгляд сам собой вскидывается на последний ряд.

Тимур неотрывно смотрит, телефон снова вибрирует. Открываю чат, и меня моментально бросает в жар.