23. Бабья суть

Пауза между нами растягивается до неприличия, хотя приличия давно уже курят в сторонке и делают вид, что мы не знакомы.

За окном кто-то смеется, в коридоре хлопает дверь и слышен привычный больничный шум, но здесь, рядом с моим столом, будто образуется отдельное пространство, отрезанное от всего остального мира.

Тимур стоит так близко, что у меня почва из-под ног уходит и не спасает то, что я сижу. Все равно отъезжаю по-тихой, чувствуя резкий, насыщенный аромат его парфюма, что за эти дни в обнимку с чертовой олимпийкой стал моей Римской империей. Мингаров медленно скользит взглядом по моему лицу, цепляется за губы, спускается ниже — туда, где тонкая ткань халата все еще предательски не скрывает вообще ничего, и внутри у меня все воет сиреной — опасность, опасность.

— Слушаю вас, Мингаров, — не выдерживаю первой и, демонстративно кинув взгляд на часы, предупреждаю. — Только, если это что-то не по учебе, сразу на выход.

Да, подстраховываюсь, задавая отстраненный тон, только вот Тимурка плевать хотел на мои потуги сохранять дистанцию, одним своим видом сокращает ее в ноль.

— Я еще даже не вошел, Арина Николаевна, — заявляет он с ленивой усмешкой так обыденно, будто не пошлятину сейчас выдал, а прогноз погоды зачитал. Вскипев, теряюсь на мгновение, готовая взорваться, но в последний момент успеваю взять себя в руки, ибо доставлять Тимурке удовольствие своей бурной реакцией я точно не собираюсь.

О, нет! Надо сбить с этой сволочь спесь, поэтому холодно смотрю в его наглые, черные глаза и так же холодно, почти скучающе сообщаю:

— Вы испытываете мое терпение, Тимур Алексеевич.

Он хмыкает и, склонившись, заполняет собой все пространство, опираясь на мой стол двумя руками.

— Это, пиздец, как взаимно, Арина Николаевна, — произносит вкрадчиво, давя своей мощной энергетикой и голосом.

— Соблюдайте субординацию, Мингаров, вы разговариваете с преподавателем!

Тимур смотрит на меня несколько секунд прямо, тяжело, будто прикидывает, насколько далеко еще можно зайти прежде, чем я взорвусь, а потом уголок его губ медленно ползет вверх. И вот эта спокойная, наглая уверенность бесит сильнее всего.

— Нет, Арина Николаевна, — почти ласково, чуть ли не нараспев отвечает он, — сейчас я разговариваю со своей Заей.

Я показательно смеюсь, не в силах совладать с захлестывающей меня бурей.

Нет, ну какая же беспрецедентная наглость! У этой сволочи что, настойка пустыря по венам гоняет, чтоб с настолько невозмутимой мордой выдавать столь охреневшую, собственническую дичь?

— С кем-с кем? — смеюсь наигранно, приподнимая брови. — Мингаров, вам кислородное голодание в плацкарте необратимо ударило по мозгу?

Тимур лишь усмехается, будто на ничего не значащий лепет.

— Как и тебе.

И все. Всего два слова, сказанные этим его низким голосом, и меня простреливает так резко, что броня начинает опасно трещать. Я ведь не собиралась ни единым словом касаться его идиотского игнора, но эта сволочь филигранно умеет дергать за те самые ниточки.

— Давайте кое-что проясним, Тимур Алексеевич, — выдыхая, произношу ледяным тоном, хотя внутри уже натуральный пожар. — Право «тыкать» мне вы бездарно просрали, а «зая» и вовсе вашей не была, так что избавьте меня от своих дешевых, альфасамцовых приемчиков. Мне это не интересно.

Тимур слушает, не перебивая, с таким издевательски — внимательным видом, будто я тут не границы выстраиваю, а истерику в детском саду закатываю.

— Тогда почему ты не заблокировала меня, Зай? — снисходительно усмехнувшись, лениво спрашивает он.

— Потому что настолько пофиг, что аж дверь открыта, — огрызаюсь мгновенно, не в силах больше контролировать эмоции.

Тимур тихо смеется. Низко так, хрипловато, что у меня предательские мурашки по спине бегут.

— Да, так пофиг, что ты дышишь через раз с того момента, как я подошел.

У меня аж рот открывается от ярости, но будем честны, эта сволочь настолько прицельно попадает, что слов нет. Застываю соляным столбом и действительно дышу через раз, пока черные глаза медленно опускаются ниже, на вырез халата, на грудь, которую проклятая, прозрачная тряпка Степаниды скрывает примерно также эффективно, как пищевая пленка.

У меня моментально вспыхивает кожа.

Господи!

От его взгляда соски болезненно твердеют, и я ненавижу собственное тело за эту реакцию. А Тимур, будто чувствуя, как меня коротит, медленно поднимает руку, явно собираясь коснуться.

— Не смей… — выдыхаю рвано. Сердце бьется, как ненормальное от паники, злости и, что скрывать, возбуждения, которое я уже просто не вывожу.

Воздух между нами раскален до предела. Я смотрю Мингарову в глаза, и меня прошибает то холодом, то жаром, потому что взгляд Тимура вдруг меняется. Из него исчезает насмешка. Остается что-то тяжелое, опасное, неприкрытое игрой и флиртом. Так смотрят не упрямства ради и не в пылу противостояния. Так смотрят мужчины, которые уже внутри себя что-то решили.

— Тогда оденься, — цедит он с нажимом и кладет передо мной свой халат. Я давлюсь воздухом, в который раз охреневая с этой его манеры включать доминанта на абсолютно серьезных щах.

— Ага, уже бегу исполнять, волосы назад, — язвлю, оскалившись, и тут же чеканю взбешенно. — Ты ничего не перепутал, Мингаров? Ты мне кто, чтобы распоряжения отдавать?

Тимур хмыкает и сразу как-то расслабляется, словно по мере того, как я закипаю, ему спокойнее становится.

— Угости меня кофе, как собиралась, и выясним, кто я тебе, — выдает он играючи, отправляя в нокаут. У меня натурально челюсть падает, а потом, не в силах переварить эту непрошибаемость начинаю хохотать — громко, нервно, неверяще.

Нет, это уже какой-то запредельный уровень самоуверенности.

— Суббота, девять часов, Мингаров, и на этом всё. Закончили, — резюмирую, понимая, что больше не вывожу.

— Мы еще даже не начинали, — парирует Тимурка с ласковой улыбкой убийцы моих нервов.

— На выход, сказала.

— А я тебе сказал — надеть халат.

— Собаке своей будешь указывать! — огрызаюсь, не в силах больше сдерживать кипящий во мне вулкан.

— Боюсь, она была бы меньшей сучкой, — прилетает контрольный по моей выдержке.

ЧТО?!

— Пошел вон отсюда! — срываюсь уже в полный голос.

— После того, как халат наденешь, — скалится этот козел, совершенно довольный тем, что добился своего — вывел-таки на эмоции, заставил потерять контроль.

От осознания этого резко подскакиваю со стула, собираясь уйти сама, потому что еще немного, и я либо ударю эту скотину, либо сделаю что-нибудь гораздо хуже и позорнее.

Однако, не успеваю и шагу сделать, Тимур перехватывает меня, обжигая ладонями через тонкую ткань халата, и все — девочку потеряли. Позвоночник простреливает резкая дрожь, ноги в ту же секунду становятся ватными, а внизу живота вспыхивает настолько острое, неправильное тепло, что мне хочется одновременно отшатнуться и вжаться в него сильнее. От его близости кружится голова. Запах дурманит и это так бесит.

Боже, ну почему я вообще реагирую на какого-то чертового провокатора?! Ведь манипуляции простейшие, а я ведусь!

— Убери руки! Сейчас же! — дернувшись, выдавливаю на морально-волевых, голос дрожит вместе с телом, а дыхание сбивается.

— Уберу, когда наденешь халат, — сжимая меня крепче, смотрит Тимур мне прямо в глаза и на секунду становится не по себе от того, как он умеет прожигать насквозь, будто снимает все лишнее и оставляет лишь суть. Бестолковую такую, бабью суть, которой нравится эта дешевая альфосамцовость с фирменным набором из контроля, собственничества и властности, и я не знаю, что с ней делать. Просто не знаю, а делать, определенно что-то надо, как минимум, из принципа.

— Отпусти! Иначе я закричу.

— Мы оба знаем, Зай, что кричать ты будешь только «еще, сильнее и глубже», — выдыхает он глумливо в сантиметре от моих губ и ласково добавляет, — Поэтому надевай халат, если не хочешь убедиться в этом прямо сейчас.

Первое желание — врезать, второе — вырваться и снова врезать, а потом понимаю, что он только и ждет сигнала «можно»: можно перейти черту, стереть очередную границу, полностью забрать бразды правления в нашем противостоянии. Но я не позволю. Нет-нет-нет.

— Ну, надену, и что дальше? — взяв себя неимоверным усилием воли в руки, приподнимаю бровь. — Снова сольешься, как вода в толчке?