34. Упал, отдался

— Ты совсем сдурел? — возмущенно выдыхаю, хотя пульс предательски подпрыгивает от радости. Я соскучилась и ждала этой встречи настолько сильно, что самой неловко.

— Привет, Зай, — отзывается он в своей привычной, насмешливой манере, вызывающей уже на уровне условных рефлексов желание придушить этого поганца.

— Даже не начинай, — шиплю, воровато оглядываясь.

Бельевая оказывается пустой. Вдоль стен тянутся металлические стеллажи со стопками простыней, наволочек и полотенец. Ни санитарок, ни медсестер. Вообще никого.

— Что именно? — веселится Мингаров, приподнимая бровь.

— Вот это все, — машу рукой. — Ты меня зачем сюда притащил?

Он окидывает меня взглядом. Неторопливо, вдумчиво, как врач КТ-снимок, и я сразу чувствую, как начинаю плавиться, словно гребанная проводка от перегруза напряжения.

— Проверить хотел, — заявляет с ленцой.

— Что проверить?

— Прилично ли ты сегодня одета.

Несколько секунд просто смотрю на него, потом не выдерживаю и фыркаю.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, надо же было убедиться, что урок усвоен, — подмигнув, он широко улыбается, а я закатываю глаза так сильно, что рискую увидеть собственный мозг, хоть и понимаю, что сейчас это не про контроль и давление, а просто смеху ради — наша с ним фишка. И вдруг так тепло становится, что она у нас с ним есть что-то наше.

— Ты невозможен, — улыбаюсь в ответ. Глаза в глаза, и всё. Вот просто всё, словно кто-то выключает окружающий мир. Никакой бельевой, никакой пары, на которую я уже опаздываю, никакой субординации, только эти невозможные темные глаза напротив и наше сумасшествие, так и не потухшее с той ночи в плацкарте.

Тимур делает шаг, еще один, я едва дышу. Сглатываю тяжело, в горле неожиданно становится сухо, когда он замирает в паре сантиметров от меня, заполняя пространство ароматом своего парфюма.

— Красная помада, — шелестит едва слышно, будто перышком проводя по моей коже, вызывая сноп сладких мурашек.

— Не нравится?

— Нравится, очень нравится, Зай, — склонившись надо мной, обдает запахом мятной жвачки и жадно смотрит на губы, кладя ладонь мне на щеку, отчего меня пробивает током.

— Тимур, — выдыхаю судорожно от разлившегося по телу томительного возбуждения, — не надо… пара уже…

— Тихо, Зай, — ласково проводит он большим пальцем от уголка губ к скуле, заставляя меня вибрировать всем телом и, взяв с ближайшего стеллажа наволочку, подносит к моему лицо.

— Что ты делаешь? — непонимающе моргаю, глядя на его красивые, длинные пальцы, в которых зажат промаркированный кусок хлопка.

— Облегчаю себе жизнь, — бросает хрипло. Я же, поняв, что дальше будет, успеваю только возмущенно открыть рот, как этот псих, зафиксировав мой подбородок, аккуратно проводит наволочкой по губам.

Я ошарашенно застываю, несколько секунд мозг вообще отказывается обрабатывать информацию, а потом меня накрывает бешенство.

— Ты охренел! — дернувшись, выхватываю наволочку и, взглянув на красный след от своей помады, едва не рыча, бросаю Мингарову в лицо. — Придурок!

— А ты хотела, чтобы я тебя засосал? — уклонившись, смеется он. — Тогда бы мы из этой кладовки не вышли еще неде…

Дальше я не слушаю, пулей вылетая из бельевой. Едва не подскальзываясь на недавно протертом линолеуме, спешу в аудиторию и смеюсь. Возмущение утихает разом — так же, как вспыхнуло, а в голове уже зреет план.

Сейчас я тебе облегчу жизнь, Тимур Алексеевич.

— Всем добрый день! Входной контроль проведем в конце, а пока новая тема, доставайте тетради, — объявляю с порога, подходя к своему рабочему столу. Тут же раздается стук в дверь.

— Можно? — доносится нахальный голос.

— Вы опоздали, Мингаров, — сообщаю строго, на что получаю легкую улыбку и неотрывный от губ взгляд.

— Вы тоже, Арина Николаевна.

— Преподаватель не опаздывает, Тимур Алексеевич, он задерживается.

— Ох, простите, — наигранно прикладывает поганец руку к груди, но меня это только раззадоривает еще больше.

— Конечно, побудете в качестве наглядного пособия, и прощу. Снимайте одежду до пояса и вставайте вот сюда, пожалуйста, чтобы всем было видно.

Несколько человек на первом ряду тут же оживляются: кто-то начинает тихо смеяться, кто-то заинтересованно поднимает голову от тетради, а я с самым невозмутимым видом раскладываю на столе фонендоскоп. Тимур же понимающе хмыкает.

— Какая вы суровая, Арина Николаевна.

— Исключительно в образовательных целях, Тимур Алексеевич, — отзываюсь сладким голоском.

— Разумеется, — иронизирует он и проходит в аудиторию, скидывая мне на стол рюкзак и халат, а затем снимает футболку. Спокойно, уверенно, даже слишком, будто считает, что ситуация находится под полным его контролем.

Ну-ну, посмотрим.

По аудитории прокатывается очень характерное студенческое оживление.

— О...

— Ну, он, конечно, да...

— Так, — мгновенно осаживаю я группу, — давайте без комментариев.

Хотя сама мысленно признаю, что ситуация становится значительно сложнее, чем планировалось. Одно дело — видеть его полуобнаженным на фото, другое — в непосредственной близости. Я уже и забыла, насколько сокрушителен эффект. Натягиваю максимально профессиональное выражение лица, стараясь не пялиться, но получается из рук вон плохо.

Эти бугрящиеся мышцы, стать, сила, энергетика… При мысли, что сейчас прикоснусь к нему, все внутри стягивает в жесткий узел, словно не навыки собираюсь демонстрировать на студенте, а погладить тигра. Тимур замирает перед однокурсниками, засунув руки в карманы брюк и вопросительно смотрит на меня, мол, ну что, Зай, твой выход. Сглатываю тяжело. Боже, дай мне сил! Кровь еще с бельевой не перестала кипеть, а теперь и вовсе, кажется, расплавит сосуды.

— Итак, сегодня мы изучаем физикальные методы исследования органов дыхания. Начнем со сравнительной перкуссии легких.

Подхожу ближе, намного ближе, чем обычно приходится подходить к студентам и замечаю, как у Тимура слегка напрягаются плечи. Совсем немного, но сам факт — от него голова идет кругом, а сердце начинает тарабанить, как бешеное.

— Нервничаешь, Зай? — чуть склонив голову, шепчет Мингаров, словно читает мои мысли.

— Это тебе стоит нервничать, — парирую тихо.

Он смеется едва слышно, а потом чуть вздрагивает, когда я впервые касаюсь его плеча кончиками пальцев, стирая с губ нахальную ухмылку.

— Итак, — обращаюсь к группе, прикладывая палец-плессиметр к надключичной области. — Сравнительная перкуссия проводится на симметричных участках грудной клетки. Сначала исследуются верхушки лёгких спереди, затем подключичные области, далее перкуссия выполняется сверху вниз…

Легонько простукиваю справа, потом слева, стараясь не смотреть Мингарову в лицо, и все равно улавливаю, как напрягается его челюсть, когда кончики моих пальцев скользят по мускулистой груди. Мне приходится давить чуть сильнее, чтобы нащупать в этой броне из мышц межреберные промежутки, и от того, вставать еще ближе, чувствуя учащенное, мятное дыхание и терпкий запах кожи. Тимур смотрит на меня неотрывно сверху вниз, давит, прожигая насквозь до дрожи.

— В норме определяется ясный, легочный звук, — стараюсь говорить ровно и перемещаю руку ниже, совсем ненадолго касаясь его перечеркнутого татуировкой соска, и этого оказывается достаточно, чтобы и без того напряженный взгляд потемнел, дыхание сбилось, а мне самой неожиданно пришлось лихорадочно вспоминать собственную лекцию.

— При уплотнении легочной ткани звук становится притупленным или тупым. При эмфиземе наблюдается коробочный оттенок перкуторного звука…

Я рассказываю материал на автомате, пальцы скользят по загорелой, упругой коже, определяя перкуторные точки исключительно профессионально, настолько, что мне приходится напоминать себе об этом каждые тридцать секунд.

Тимур шумно сглатывает и облизывает губы. Именно в этот момент становится ясно: счёт сравнялся, вот только меня саму ведет, как пьяную, и суть уже даже не в том, какой он, насколько… А в том, что это просто он.

— Арина Николаевна, — раздаётся голос порозовевшей старосты. Вот у кого сегодня точно праздник.

— Да?

— А пациенту можно дышать?

Аудитория взрывается смехом, разряжая атмосферу. Я возвращаюсь взглядом к Тимуру, тот смотрит в потолок и тоже смеется — обреченно так, но с обещанием неминуемой кары.

— Пациенту можно, — сообщаю насмешливо. — Но желательно не так трагично.

— О, я постараюсь, — обещает он, подмигнув. Я улыбаюсь краешком губ, мол, принято, и отхожу, чтобы взять фонендоскоп, хотя в большей степени отдышаться немного, а то все тело гудит, ломает от его близости и желания большего.

— Аускультация, — возвращаюсь и аккуратно прикладываю мембрану к мускулистой груди, Тимур чуть вздрагивает. — Холодно?

— Если бы, — усмехается севшим голосом и смотрит на мой рот. Так смотрит, что у меня внизу живота разгорается пожар.

— Глубокий вдох.

Тимур вдыхает, я пытаюсь слушать, но ни черта не получается. В ушах стучит набатом то ли его сердце, то ли мое, а перед глазами мощная грудь, изрисованная разноцветными тату: сердце, какие-то змеи вокруг — жуть, но я хочу обрисовать эту жуть языком, губами, всей собой.

— Еще, — шепчу, не доверяя своему голосу. Тимур выполняет, но то, как это дается ему, заставляет меня закусить губу, чтобы окончательно не поплыть.

— Дыхание везикулярное, проводится во все отделы легких, патологических шумов не выслушивается, — подытоживаю и издевательски уточняю по протоколу, — жалоб нет?

Тимур смотрит долгих пару секунд и, усмехнувшись, рокочет только для меня:

— Только одна, Зай, — он многозначительно опускает взгляд, и я невольно провожаю его глазами, чтобы тут же вспыхнуть, заметив натянутую ширинку.

О, Господи!