39. Экшн

Но паралич длится не дольше вспышки фотоаппарата, потому что следом приходит злость — такая лютая, кипящая, что перекрывает страх. Я знаю этого ублюдка: он — трус, который никогда не пойдет до конца, ему просто нужно создавать видимость, что он не жалкое отребье, чтобы я испугалась, чтобы Тимур дрогнул, чтобы просто чувствовать себя не таким ничтожеством.

Ну уж нет, урод, не выйдет.

Я сама не понимаю, как оказываюсь рядом, как рука сама срывается с места, и моя сумка — тяжелая, кожаная с металлической фурнитурой, — со всей дури встречается с бестолковой башкой. Звук такой глухой, сочный, что Валерка на мгновение теряется, моргает, будто не понимая, что только что произошло, а я уже замахиваюсь снова, но вместо сумки в ход идет нога, через мгновение встречающаяся с его пахом.

Братец взвывает так, что, кажется, в соседних домах зажигается свет.

— Шалава! Тварь! — орёт он, сгибаясь пополам и зажимая руками промежность, но меня уже несёт. Я вхожу в какой-то дикий раж, в голове шумит кровь, и я снова хлещу его сумкой по голове, по плечам, по рукам, которыми он пытается прикрыться.

— Урод! Чмошник помойный! — голос срывается на визг, я почти не контролирую свою злость, пока Валерка, наконец, не приходит в себя настолько, чтобы оттолкнуть меня.

Теряю равновесие, нога подворачивается на дурацкой шпильке, и острая боль простреливает лодыжку до самого колена. Вскрикиваю и хватаюсь за стену песочного домика, чтобы не рухнуть. Тимур оборачивается на звук, и в этот момент пропускает удар от одного из Валеркиных подпевал. Я в ужасе кричу, Мингаров сплёвывает кровь, уворачивается от нового удара, а потом просто звереет, впечатывая ногу в корпус напавшего и пинает раз-второй, отчего Валеркин дружок вновь падает и орет дурниной, пока Мингаров отбивает ему к чертям охотку вновь рыпаться, однако при этом не забывая коситься на меня, оценивая ситуацию.

Всё могло бы закончиться паршиво, так как Валерка и его второй пришли в себя, если бы не знакомый, визгливый голос, разрезающий вечернюю тишину:

— А-а, вы что творите, сволочи?! Совсем сдурели! На помощь! Вызовите кто-нибудь полицию!

Яковлевна стоит на дорожке с Жулей на поводке и выглядит так, будто сейчас сама ринется в бой.

Кто-то из соседних окон кричит, что полиция уже вызвана. Дружки Валерки, кряхтя и постанывая, подскакивают, будто ужаленные и провожаемые контрольным пинком от Тимура, ломятся со двора, даже не оглядываясь. Валерка задерживается на секунду, затравленно зыркает на меня, на Тимура, и бросает, сплёвывая в сторону:

— Сука, ты мне за это ответишь! Я тебе отвечаю, хуй тебе, а не квартира! Вылетишь отсюда, как пробка скоро. Всё сделаю, чтобы…

Он не успевает договорить, Тимур делает шаг в его сторону.

— Ты плохо по-русски понимаешь что ли, придурок?

Братец инстинктивно шарахается в сторону.

— Я нормально, мужик, а вот ты, видимо, не допёр, что за шалаву впрягаешься, — бросает Валерка запальчиво, видимо, совсем потеряв страх. — Она отца родного на улице оставила, бывшего без машины и тебя с голым хуем оставит, вот увидишь…

Эти слова бьют наотмашь. Я даже забываю про боль в ноге и просто взрываюсь. Адреналин и злость хлещут в мозг, как гейзер.

Подлетаю быстрее, чем Тимур успевает среагировать, и со всей дури, какая только осталась в моём обессиленном стрессом организме, хлещу сумкой по башке Валерки.

— Ублюдок! Как же ты меня достал! Вся ваша мразотная семейка достала! — рычу я, и голос срывается в какую-то истеричную хрипотцу. Я бью снова и снова, уже не целясь, просто разряжая всю ту боль, страх и ненависть, что скопились за долгие годы.

Валерка отмахивается, пытается перехватить сумку, но я вцепилась мёртвой хваткой, готовая драться до последнего, пока меня не перехватывают сильные руки поперёк талии и не отрывают от братца. Тимур поднимает меня, будто я ничего не вешу, и оттаскивает в сторону, одновременно бросая Валерке:

— Съебался отсюда, пока я не перестал сдерживаться и не воткнул тебя башкой в асфальт!

Валерка сплёвывает кровь, хромая, разворачивается и, бросив на меня взгляд, полный обещаний, скрывается в арке, а я всё ещё брыкаюсь в руках Тимура, выкрикивая в пустоту:

— Только попробуй подойти ко мне еще раз, гнида! Я тебе яйца оторву! Слышишь?!

— Тише, Зай, тише, — голос Мингарова звучит прямо у самого уха, горячий шёпот, который пробивается сквозь пелену ярости. — Всё закончилось. Ты ему наваляла. Ты — крутышка.

Он усаживает меня на лавку рядом с подъездом, и я чувствую, как начинают дрожать руки. Адреналин отпускает медленно, оставляя после себя противную слабость и подступающие слёзы, которые я отчаянно пытаюсь задавить.

— Урод! Как же я ненавижу его с мамашей его! — выдыхаю судорожно, и голос предательски ломается.

— Шш, все закончилось, зайчонок, — шепчет Тимур и аккуратно убирает прядки волос из развалившейся прически мне за уши.

— Аринушка, детка, ты как? — Яковлевна уже тут как тут, суетится вокруг меня, ощупывает плечи, заглядывает в лицо.

— Жива вроде, — силюсь улыбнуться, но выходит кривовато.

— Ох, господи, кошмар какой! — качает головой соседка. — Валерка совсем офанарел что ли?! Надо заявление подавать, я всё видела, я подтвержу. И Жуля подтвердит, — добавляет она шутливо, и я почти смеюсь, но тут Жуля, поняв, что говорят про нее, радостно виляя хвостом, ставит передние лапы мне на колени, и лодыжку простреливает такой болью, что я вскрикиваю.

Слёзы уже не просто наворачиваются, они текут по щекам. Морщусь, пытаюсь пошевелить ногой, и понимаю, что дела плохи: каждый миллиметр движения отдается пульсирующей вспышкой где-то в районе латеральной лодыжки.

Тимур присаживается на корточки, возле моих ног, аккуратно, почти невесомо ощупывает голеностоп. Его пальцы — горячие, уверенные со сбитыми местами костяшками, — скользят по коже, и я закусываю губу, чтобы не разреветься, как дура.

— Больно? — мягко спрашивает Мингаров, поднимая на меня взгляд.

Я сглатываю ком в горле и киваю.

— Щас тогда в травмпункт метнемся, сделаем рентген, чтобы исключить перелом, — говорит он тоном, не терпящим возражений, и достает телефон, видимо, чтобы вызвать такси.

— Нужно дождаться полиции! — встревает Яковлевна. — Написать заявление, пока всё свежо, а то они потом разбираться даже не будут, я этих бездельников знаю…

Она ещё что-то говорит, но я перестаю слушать, потому что замечаю, как Тимур напрягается. Мингаров нервно закусывает губу и задумчиво бегает взглядом, пока я не ловлю его, спрашивая без слов.

Он мнётся всего секунду, но она похожа на вечность.

— Мне нежелательно светиться в полиции, — признается, наконец, тихо, чтобы слышала только я. У меня внутри слегка холодеет.

Час от часу не легче. А это еще что значит?

— Долгая история, — поясняет он уклончиво, и смотрит так, что внутри все стягивает в неприятный узел, и ребром встает необходимость выбора — наказать зарвавшуюся сволочь и подставить Мингарова, который неизвестно, что вообще натворил или...