42. Кажется, колесо фортуны пыталось его переехать

— У меня условный срок, — следует после затянувшейся паузы напряженный ответ.

Мингаров поднимает взгляд и смотрит с едва заметным вызовом, будто ждет, что я в ту же секунду включу режим взрослой тети и начну заниматься морализаторством, а после укажу ему на дверь. Возможно, так и стоило бы поступить во избежания ненужных проблем, но мне ли — женщине, ни раз и ни два пренебрегавшей правилами, корчить из себя чистоплюйку?!

Сам факт судимости, конечно, смущает, но не пугает настолько, чтобы меня в миг отрезвило. Какое там? Мое любопытство разгорается с еще большей силой.

— Условный срок, — вторю, пытаясь подобрать слова. — И за что такая честь? Надеюсь, хотя бы за что-то эпичное, а не за видео с кальяном на куличе.

Тимур усмехается, оценив мою попытку разрядить атмосферу гремевшей по весне новостью.

— Обижаешь. Даже в свои почти восемнадцать я не был настолько кретином.

— А насколько был?

Мингаров хмыкает и поднимается с дивана, я провожаю его взглядом, отмечая, как играют мышцы под футболкой, когда он подходит к окну. Декоративная подсветка выхватывает его фигуру из полумрака: широкие плечи, напряженную спину, линию позвоночника, угадывающуюся под тонким хлопком футболки.

Тимур застывает вполоборота, и я вижу, как ходит его кадык, как плотно сжимаются губы, будто он ведет внутренний диалог с самим собой.

Минута тишины или две… я не считаю, просто сижу и жду, давая время и выбор. И как ни странно, Тимур выбирает быть честным.

— Три года назад избил одного мудака, — наконец, произносит он глухо и, обернувшись, добавляет. — До тяжких телесных.

Он смотрит мне в глаза все с тем же вызовом, мол, ну что, Зай, как тебе такое?

А мне… Мне немного не по себе, однако, показать ему это — как-то не комильфо, поэтому корчу невозмутимость и насмешливо интересуюсь:

— Спасал кого-то? Или девушку не поделили?

Тимур усмехается.

— Увы, Зай. Я не герой.

— Мне сегодня так не показалось.

— Ну, это было не геройство, а банальная самооборона, — пожимает он плечами и добавляет с вполне прозрачным посылом, — а делить бабу я и вовсе никогда ни с кем не стал бы. Она либо моя, либо идет на хуй.

Что ж, лихо. Впрочем, юношеский максимализм — он такой.

— Ты просто никогда не влюблялся, — не могу не выдать что-то с высоты своих лет. Тимур закатывает глаза, но что-либо опровергать не спешит.

— А ты влюблялась значит, — бросает не то, чтобы с любопытством и ревностью, но явно не для острастки.

— А что, хочешь послать меня на хуй? — дразню, улыбнувшись краешком губ. Обсуждать своих бывших я, однозначно, не намерена, тем более что обсуждать по сути нечего — великой любви так и не случилось.

— Ты еще спрашиваешь? — парирует тем временем Тимур.

До меня не сразу доходит суть сказанного, пока не ловлю чуть насмешливый взгляд, скользнувший к разошедшемуся на груди вороту халата, отчего слегка бросает в жар, окатывающий волной низ живота. На секунду комната, будто сжимается до размеров поблескивающих в свете ламп зрачков, и я чувствую, как воздух становится гуще, тяжелее. Однако, не позволяю себе поддаться нашему притяжению и соскочить с темы, иначе так никогда ничего и не узнаю про Тимура, а мне страсть, как хочется. Поэтому опускаю взгляд и спокойно, без суеты поправляю полы халата, будто так изначально и собиралась сделать.

— Не получится, — разыгрываю свою собственную карту. — Во всяком случае не раньше, чем ты, наконец, расскажешь про причины своих приключений.

Тимур цыкает, мол, умеешь испортить малину, но не пытается перевести стрелки.

— Да нечего рассказывать на самом деле, — сунув руки в карманы, явно лукавит он. — Я просто был отмороженным, помешанным на баскетболе семнадцатилетним придурком, уверенным, что через год меня задрафтует НБА. И когда на моей спортивной карьере поставили жирный крест из-за моего друга-гниды, мне сорвало планки. Хотя я ни о чем не жалею, и повторись сегодня та же херня, поступил бы ровно так же, однако родители не заслужили той дичи, что я наворотил за полтора года после травмы, а несло меня тогда конкретно, никто не мог остановить: ни отец, ни брат, ни тренер…

Он усмехается невесело, а я смотрю на него и вижу, как на обычно непроницаемом лице проскальзывает горечь, и в моей голове щелкает. Сопоставляю те крохи, что он обронил на прогулке: про завистливого друга, про травму, которая перечеркнула все, и вырисовывается примерная картинка случившегося, однако, дьявол, как известно, в деталях, так что мне нужны подробности — ключи, чтобы хоть немного заглянуть за показной фасад самоуверенности и отстраненности.

— Этот друг, он тоже профессиональный баскетболист? — спрашиваю осторожно, хоть уже и знаю ответ, но мне важно понять, что конкретно произошло, и дело не только в любопытстве. Отнюдь.

— Теперь уже нет, мы с ним квиты, — с холодной, пробирающей до костей, усмешкой, не скрывает Тимур удовлетворения.

Я же молчу, пытаясь осмыслить эту мстительность и жестокость.

— Ты был травмирован во время игры или…

— Я знаю, что ты думаешь, — не позволяя мне развить мысль, останавливает он мой осторожный допрос. Теперь его голос звучит иначе: не глухо, не с вызовом, а с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, переживших что-то и переваривших это внутри. — Да, это произошло во время игры, но я не долбаеб и прекрасно понимаю, что травмы — неотъемлемая часть жизни спортсмена.

Он делает паузу, собираясь с мыслями. Я молчу, не перебиваю.

— Это была не тупая озлобленность или срыв. Просто я знал этого уебка слишком хорошо и знал, что он специально все сделал, — Тимур тяжело сглатывает и отводит взгляд куда-то в сторону, будто смотрит сквозь стену, сквозь время.

— Так что произошло? — не выдержав, подстегиваю к продолжению, когда Мингаров отходит от окна и садится на пол возле дивана, уперевшись спиной в царгу и широко расставив ноги.

— Ну, как сказал бы мой батя: то, что я сам допустил, — иронизирует он со смешком, только вот в голосе ни грамма веселья. Оно и понятно, с такой-то поддержкой. Уж не знаю, что за человек его отец, но мне уже он не особо нравится. Вслух же хочу сказать, что взваливать на себя ответственность за чужие действия — полная чушь, но Тимур продолжает.

— Мы с детства дружили. Тренировались вместе, постоянно соревнуясь во всем: в росте, в силе, в скорости, в заброшенных в кольцо мячах, у кого член больше, — короче, типичные, пацанские понты, — он усмехается своим воспоминаниям, а я понимающе хмыкаю — подростки, что тут еще скажешь.

— Лет до шестнадцати это было угарно, а потом этот олень стал все больше куролесить — вписки, телки, всякая херня, — а я, наоборот, задротил на тренировках. Само собой, мы стали реже общаться, этот урод начал постоянно говнить, исходя желчью на мой успех, а когда в конце сезона меня подписал ЦСКА, то там вообще его от зависти разъебало. В итоге мы разосрались. Я переехал в Москву, сыграл один сезон, стал лучшим новичком. Мне намекнули, что ко мне присматривается агент из НБА, и вероятно меня задрафтуют к концу следующего сезона. Ну, а я что? Я уже был готов, строил грандиозные планы, представляя свою жизнь в США, но…

Он с усмешкой качает головой и разводит руками, а у меня внутри все сжимается от того, сколько горечи в этом коротком жесте.

— Все накрылось, когда я решил под конец отпуска съездить домой. Меня, само собой, понесло на нашу площадку к пацанам. Тем более, мой дружбан к тому времени вроде как перебесился, предложил мировую и покидать мяч в кольцо. Ну я подумал — а че нет? Контрактом, конечно, запрещено впрягаться в травмоопасные ситуации, но я ведь с детства тут двадцать четыре на семь мяч гонял, что могло случиться?

Тимур замолкает, и я вижу, как на его скулах играют желваки, а кадык дергается, словно эти воспоминания до сих пор причиняют боль.