43. Вся жизнь Хогвартс, а ты в ней мандрагора без горшка

— Короче, проебался я и чуть не остался инвалидом, когда эта сука вышибла меня, сделав подсечку. Честно, даже не понял, что произошло, помню только адскую боль, от которой в глазах темнело, и лицо этого мудилы сверху. Он смотрел на меня, корчил обеспокоенный вид, суетился больше всех, но я эту его сучью радость чувствовал каждым нервом.

У меня мурашки бегут по коже от звенящей в его голосе ярости и всего произошедшего, а внутри все сжимается в тугой узел, когда он, будто взяв себя в руки, буднично перечисляет:

— Дальше были самые хреновые полгода в моей жизни: реабилитация, разбирательства и суды. Отец рвал и метал, добиваясь, чтобы ушлепка посадили. Но преднамеренность сложно доказать, как и просчитать все убытки в таком деле. Мне выплатили положенную страховку, этому уроду присудили условку и компенсацию, которой можно было подтереть зад на фоне всего, что я терял. Со мной разорвали контракт, когда стало понятно, что суставу хана, и я не смогу вернуть ему былую подвижность. Тогда-то и сорвало крышу окончательно. Я ведь до последнего надеялся, что пусть пойду на понижение, но смогу играть на профессиональном уровне, что это просто временная херня, что я восстановлюсь, наверстаю упущенное, и все будет хорошо, — он смеется, но этот смех ломаный, злой, отдающийся тупой болью под ребрами, особенно, когда он тихо выдыхает. — Детские мечты наивного дурачка.

Я смотрю на него и с сожалением представляю, каково это — когда на взлете подрезают крылья в таком шатком возрасте, еще и так предательски нелепо из-за жалкого, раздутого эго какой-то тупой скотины.

Это же столько лет труда, ограничений, ресурсов коту под хвост! Некоторые вон два года на ЕГЭ убьют и потом с моста прыгают, а тут с детства, считай, вся жизнь заточена под одну, конкретную задачу, и такой крах у самой цели — так и с ума сойти недолго. Я бы точно сошла, если бы какая-то сука подпортила мне под конец учебы мой красный диплом, на который я коряжилась шесть гребанных лет.

Тимур с шумом выдыхает, а я, глядя на его затылок, понимаю, что не знаю, что сказать. Никакие слова не подходят: ни привычное «мне жаль», ни заверения, что все будет хорошо и жизнь на этом не заканчивается, даже злость на того ублюдка, который разрушил ему карьеру, кажется сейчас какой-то бессмысленной. Прошлое все равно уже не переписать. Остается только тишина и она почему-то кажется правильнее любых слов. Но мне все равно хочется сделать хоть что-нибудь — поддержать, показать, что мне не все равно, и хоть мы и знакомы всего ничего, и наши отношения довольно странные, а внутри все равно ноет и сжимается, отдаваясь тупой болью от того, что ему пришлось так рано сломаться об предательство и уже в семнадцать лет полностью переформатировать свою жизнь.

Осторожно сдвигаюсь на диване и морщусь от того, как нога напоминает о себе.

Черт! У меня всего лишь растяжение, но даже такое движение дается через силу, а каково было Тимуру?

От этой мысли моя потребность быть сопричастной доходит до абсолюта и прежде, чем успеваю передумать, тянусь к нему. Медленно обвиваю руками широкие плечи со спины и осторожно, будто спрашивая разрешения прижимаюсь щекой к его щеке, надеясь, что он не сочтет мой порыв неуместным.

Тимур едва заметно вздрагивает, замирает на мгновение, как и я. Несколько секунд тишины и настороженности, а потом его большая, теплая ладонь ложится поверх моих рук, и я судорожно выдыхаю, только сейчас поняв, что не дышала. Тимур чуть сжимает мои кисти, медленно проводит большим пальцем по костяшкам, принимая поддержку и эту стихийную близость, от которой внутри все вибрирует и сжимается до кома в горле. Я прикрываю глаза, чувствуя тепло его кожи и запах, и не придумав ничего лучше, нежно, почти невесомо касаюсь губами его шеи. Тимур тяжело сглатывает, его пальцы на мгновение сильнее сжимают мои, а по коже ползут мурашки, которые я вновь ловлю губами, шепча:

— Как ты справился?

Тимур пожимает плечами и, явно пытаясь казаться невозмутимым, произносит как можно будничней:

— Да никак. Сначала просто тупил в комп, резался во всякие игрульки. Эскапизм всяко лучше депрессии, а мне все равно ничего не хотелось. Но потом мать с отцом достали со своими разговорами, и я стал шароёбиться по всяким впискам, творить дичь в погоне за адреналином и хоть какими-то ощущениями. Просто сталкиваться с реальностью, принимать ее было сложно, я терялся, не зная, как жить без привычного режима, окружения и цели. Родные предлагали пойти по легкому пути и стать тренером, но для этого нужно было смириться с тем, что я теперь сбитый летчик, а у меня не получалось. Не знаю, сколько бы я еще загонялся так, но на одной тусовке увидел этого гондона довольного и счастливого, и меня просто переклинило, я его бил до кровавого месива, и мне все мало и мало было. Наверное, убил бы, если бы не оттащили.

— Полегчало хоть? — выдыхаю едва слышно, морщась от представшей перед мысленным взором картины, хоть и ничуть не осуждая, но и не оправдывая. Просто понимая, наверное, и принимая это отчаяние, когда теряешь в себе человечность и самого себя.

— На целых пять минут, пока мыл руки, — иронизирует Тимур, а мне хочется лишь обнять его крепче, чтобы… Я и сама не знаю, что, просто делаю и все.

— Ну, хоть что-то, — отзываюсь с не меньшей иронией.

— Ага. А потом были суды, скандалы, разочарованная родня и понимание, что дальше так продолжаться не может, надо что-то делать…

— И что ты сделал?

Он усмехается уголком губ и, скосив на меня взгляд, со смешком бросает:

— Вид, что все заебись.

— Гениально, — шепчу, глядя ему в глаза. — И как оно?

— Нормально. Плыть по течению вообще легко, особенно, когда ничего не хочешь, — в его голосе нет ни жалобы, ни желания вызвать сочувствие, он просто констатирует факт, и именно это почему-то режет сильнее всего.

— А ты до сих пор ничего не хочешь? — спрашиваю по-прежнему шепотом, боясь разрушить момент. Тимур медленно поворачивается ко мне лицом, теперь между нами всего несколько сантиметров. Я чувствую его горячее, чуть сбившееся дыхание на коже и тяжело сглатываю. По телу ползут сладкие мурашки от его пристального взгляда. Тимур смотрит так, будто только сейчас впервые увидел…

— Теперь хочу, — отзывается он хрипло и медленно проводит ладонью по моей щеке. От его слов и чего-то невысказанного в глазах, внутри нарастает какой-то трепет и кажется, будто между нами исчезает все лишнее: привычные пикировки, язвительность, неловкость. Остаемся только мы — настоящие, без своей вечной брони. С одним единственным желанием...