47. Ты был пустой тратой моей косметики

Понятия не имею, как закончила этот обмен «любезностями», как дошла до машины и оказалась на Варшавском шоссе, по которому гоню теперь, едва контролируя скорость. Меня трясет от шока, бешенства и какого-то истерического хохота, застрявшего душащим комом где-то на уровне голосовых связок.

Мудачина! Скотина блудливая!

Господи, а я-то думала какой интригующий парень, а все так банально и пошло оказалось. Кому скажи, засмеют.

Взрослая тетка и так лохануться! Браво, Арина, просто браво!

И почему меня даже на долю секунды не посетило подозрение?! Девочки ведь предполагали. Но я с чего-то решила, что со мной такое никогда не произойдет, что я какая-то исключительная, хотя даже Монику Беллуччи не обошла сия участь.

Боже, как же это… У меня не находится слов, все внутри клокочет от калейдоскопа самых разных эмоций.

Сжимаю руль с яростной силой, чтобы не шибануть со всей дури кулаком и прикусываю губу, сдерживая поток мата. Если бы не Лешка, так утруждаться бы не стала и еще в подъезде устроила бы шоу: врезала бы Мингарову по его невозмутимой роже, на лоскуты бы располосовала, чтобы соплями кровавыми умылся.

Сволочь! Господи, как же я ненавижу блядунов! Спрашивается, зачем заводят серьезные отношения, если не нагулялись?!

И нет, я не моралистка, просто… почему? Ну, почему нельзя быть людьми?! В чем была проблема сразу, еще в поезде честно сказать, что есть девушка? Зачем эти игры, встречи, разговоры… Зачем этот фарс, учитывая, что он соскочил с крючка? И это, кстати, похвально, но тогда бы и дальше придерживался этой линии, я ведь не лезла.

Как вот это все теперь с себя счищать? С кожей?

Прокручиваю наши переписки, противостояние, его странное поведение, и всё пазлик за пазликом встает на свои места. Чувствую себя жалкой и одураченной, вспомнив, как ждала его ответов, как не спала ночами, проживая все наши ярчайшие моменты, предвкушая встречи и что-то большее в то время, как он наверняка трахал свою Анж и вспоминал обо мне лишь, когда становилось скучно и несильно палевно.

Пусть он ничего мне не обещал и не должен, я сама себя предложила, ни о чем не спросив, но с каких пор порядочность перестала быть обязательной?

Усмехнувшись, качаю головой, сглатывая подступивший острый ком. Самое поганое — я знаю это чувство, когда ты чисто на поиграть, провести пару часов в день, тогда, как где-то там все по-настоящему. Спасибо папочке за детство, вот только мне казалось, в детстве это унизительное ощущение так и осталось, а оно вон как бывает: тебе тридцать, а чувство, будто снова десять и хочется то ли съежиться и исчезнуть, то ли сжечь этот мир к чертям, чтобы хоть ненадолго обратить на себя внимание и показать — ты не на поиграть, ты тоже настоящая, живая даже, если «условная блядина».

Я все-таки не выдерживаю, смеюсь, захлебываясь горечью, вспоминая Тимуркин спич. Вот и ответы на все вопросы. Впрочем, и вопросов нет, просто дышать трудно, горит все внутри, разрывая на части от совершенно патовой ситуации, в которой что ни сделай — все плохо. Так плохо, что кричать хочется, потому что природа этого «плохо» стыдная, паскудная… даже думать о ней не хочу.

Благо, Лешкины бесконечные «почему?» отвлекают от идиотских мыслей и переживаний. Мы, как и договаривались заезжаем в супермаркет, но поняв, что готовить что-либо я не в состоянии, ограничиваемся пп-шными вкусняшками и заказываем что-нибудь на ужин из моего любимого ресторана. Не уверена, что мне что-то полезет в горло, но старательно делаю вид для крестника, что все хорошо, хоть он и настороженно поглядывает на меня, четко чувствуя перемену. Алешка у нас мальчишка чувствительный, и не последнюю роль в этом сыграл развод Ольки с его отцом, так что никаких соплей и сплина я себе позволить не могу, и не собираюсь позволять.

По приезде суечусь вокруг малыша: купаю, болтаю с ним, мы делимся маленькими секретами, шутим, дуем друг на друга пеной и брызгаемся. После медвежонок, надев наушники, играет в планшет, а я сервирую стол к запаздывающему ужину, пока не раздается звонок. Подумав, что это курьер спешу к двери, на автомате открываю ее, и сердце ухает вниз, в кровь мгновенно бьет адреналин. Делаю рывок, чтобы закрыться, но Мингаров не позволяет, поставив блок ногой и вцепившись стальной хваткой в дверь, заставляет меня взбеситься.

— Какого хрена?! Убирайся! — рычу, стараясь не повышать голос, чтобы Алешка не услышал.

— Нам надо поговорить. Не веди себя, как истеричная дура, — заявляет этот мудак, заставляя меня оторопеть.

— Кому надо? Мне с тобой и так все понятно! — припечатываю, предпринимая еще одну попытку закрыть дверь, но куда там против такой мощи — он одной рукой держит и не особо напрягается.

— Что тебе понятно? Ты ни хрена не знаешь.

— И не хочу. Пошел вон!

Вместо ответа Мингаров делает рывок, и я чуть не вылетаю на лестничную площадку, попадая прямиком в его объятия. Он тут же крепко сжимает меня. Его прикосновение ощущается, как ожог даже через одежду.

— Убери руки! — взвившись вся, шиплю кошкой. Его запах бьет по рецепторам и отдается сжимающей болью за грудиной, потому что теперь чудится, будто к нему примешивается еще один — сладкий, приторный.

— Да угомонись ты, пока ногу не повредила снова.

Что? — хочется расхохотаться.

Ну, надо же какой заботливый, где только эта забота была все эти дни. Ах, да! Лике то нужнее было, а я же блядина — мне и приветики по телефону сойдут. От этой мысли моя ярость вскипает, и я начинаю брыкаться с еще большей силой.

— Отпусти! Не смей меня трогать! — рвусь прочь, царапаясь и рыча, готовая на все лишь бы не чувствовать ни его запах, ни его руки, ни эту выжигающую, невыносимую обиду от осознания, что я — вся его, а он — общий.

— Успокойся блядь! — рывком оторвав от пола, вносит он меня в квартиру и с грохотом захлопывает дверь.

— Блядь из нас только ты! Причем не условная, а самая настоящая! Отпусти! — выплевываю то, что глотку рвало с той секунды, как осознала его пространные речи. Вот только в ответ эта скотина даже взгляд не отводит.

— Так тебя это задело? — опустив на пол, выдает с видом, будто до этого не понимал, с чего весь сыр-бор, я же, замерев в паре сантиметрах, смотрю в его холодные, без единой капельки стыда и сожаления глаза, и у меня внутри все, будто с обрыва летит от снисходительного. — Ну, прости, Зай, просто не каждая готова дать малознакомому мужику в плацкарте.