48. Добро пожаловать отсюда!

Сказать, что я озверела — не сказать ничего. Пусть он хоть тысячу раз прав, это мерзко заявлять такое женщине в глаза. Кровь вскипает до красной пелены перед глазами, и контроль напрочь улетучивается.

Пощечину влепляю с чувством небывалого удовлетворения. Ладонь моментально немеет, а черные глаза напротив, гневно сощурившись, загораются опасным огоньком.

Мингаров с шумом втягивает воздух, будто изо всех сил сдерживается и медленно потирает пунцовый след на щеке, но мне плевать, даже на шаг не отступаю. Пусть хоть в ответ ударит. Эта сволочь заслужила. Еще бы какой-то пиздюк охреневший не давал мне свои оценки.

— Послушай-ка сюда, дружок, — цежу дрожащим от бешенства голосом, не отводя взгляда. — В отличии от тебя, я — свободна и могу себе позволить делать все, что заблагорассудиться, не оправдываясь за это, а вот ты — шлю…

— А я тебе ни хрена не должен, чтобы ты мне истерики закатывала! — сокращая между нами дистанцию до одного выдоха, обрывает он, нависая надо мной. Я вздрагиваю и внутри меня тоже что-то вздрагивает, будто от удара. Не то, чтобы я рассчитывала на какие-то обязательства или серьезность, но мне казалось та ночь что-то изменила между нами, сблизила, и хотя бы «извини» он скажет, но похоже, я снова переоценила свою значимость для этого парня.

Что ж, раз все принимает такой оборот…

— Тогда какого лешего ты приперся, раз ничего не должен? — неимоверным усилием воли задавив свое унижение, гордо вздергиваю голову. Ни за что не покажу, как больно меня задевает его пренебрежение.

— Потому что, как одержимый хочу тебя. Мозгами отъезжаю, не могу ни спать, ни жрать, только о тебе и думаю…

— Да бедненький, измаялся весь, — кривлю губы в едкой улыбке. Его признание ничуть не льстит, оно что-то во мне по кускам разламывает. Ибо это его «хочу» — злое, уничижительное, принятое к претворению в жизнь, как приятное допущение, против которого нет смысла бунтовать — все равно ведь ничего не меняет.

— Не язви, — бросает меж тем Мингаров, продолжая выводить меня из себя.

— Я делаю, что хочу, — чеканю, едва не тыкая пальцем ему в грудь. — А тебе придется как-то самому справляться со своими желаниями или с помощью Анж. Хотя ты наверняка так и делал, верно? Представлял меня, когда ее трахаешь?

Не знаю, откуда это полезло. Меньше всего мне хотелось показывать ревность и свою уязвимость, но она лезет из меня, как из раскаленной кастрюли вспухшее тесто.

Глаза в глаза, судорожное дыхание, и эта скотина усмехается криво:

— А что, тебя заводит эта мысль?

— Упаси боже! — вырывается у меня смешок, причем абсолютно искренний, ибо даже представить, как он Чернышову трахает не могу, все внутри сворачивается в ноющий узел. — Просто интересно, насколько ты дно.

Мингаров хмыкает и, наклонившись к самому уху, издевательски шепчет:

— О, настолько, Зай, что едва не называл твое имя!

От того, что он даже не пытается что-либо отрицать в груди разливается едкий огонь.

— Козлина, — отталкиваю этого ублюдка от себя, передернувшись от одной мысли, что он ее так же, как меня: целовал, ласкал, вылизывал.

— Ну, ты же это хотела услышать, — продолжает он корчить из себя знатока психологии. — Я удовлетворил твое самолюбие?

— Все, что ты способен удовлетворить это… Дай-ка подумать, — принимаю задумчивый вид и тут же с издевательским сожалением резюмирую. — Ах, да, ты даже это оказался не способен.

Черед Мингарова отыгрывать сцену, что он и делает, смеясь.

— Да ну?! А разве ты не стонала и не текла, как сучка, когда я тебя вылизывал?

Я вновь пытаюсь влепить ему пощечину, но он перехватывает мою руку и разворачивает меня лицом к стене, чтобы в следующую секунду навалиться всем своим весом, распластыв по молочной штукатурке.

— Убирайся! Меня от тебя воротит, — рычу, пытаясь вырваться.

— Неужели, — опаляет Мингаров горячим дыханием мою щеку и толкнувшись пахом мне в задницу, выдыхает. — Спорим, если я сейчас нагну тебя прямо здесь, ты еще подмахивать начнешь?

— Отойди от меня, скотина! В доме ребенок! Если ты мне его напугаешь…

— О, тогда тебе лучше быть тихой, Зай, — ползет его рука по моему животу к резинке тайтсов, и это становится последней каплей. Забыв на адреналине и злости о еще не до конца выздоровевшей ноге, лягаю Мингарова и тут же едва не падаю от прострелившей лодыжку боли. Вскрикиваю и едва не сползаю на пол, но Мингаров вовремя подхватывает.

— Твою мать, я же говорил быть…

— Да свали ты уже! Видеть тебя не могу. Понимаешь ты это или нет?! — огрызаюсь сквозь слезы, ногу дергает невыносимо.

Господи, только этого опять не хватало! Как же достало все!

— Тихо, дай посмотрю, — усаживает меня на пуфик Тимур, занимая уже привычную позицию — на корточках рядом.

— Уберись, иди заботливого из себя корчи перед своей девушкой, а от меня отстань уже!

— Если бы я мог, Зай, так бы и сделал. Но как видишь, снова у твоих ног.

— Избавь меня, пожалуйста! Анж своей будешь эту пафосную херню загонять, а с блядинами можешь не церемониться…

— Успокойся уже, ради бога, Арин! — впервые называет он меня по имени, отчего я ошарашенно замолкаю, он же продолжает. — Да, я проебался, признаю...

— Да что ты... — не могу не съязвить, на что Мингаров с шумом втягивает воздух, будто я его жутко утомила.

— Слушай, давай уже выдохнем и поговорим нормально. Больно?

Я не сразу понимаю, что он про ногу. И нет, ногу не больно, насчет остального — не уверенна, но вслух произношу:

— А есть о чем?

— А нет? Хочешь сказать, вырубило в раз? — ловит он мой взгляд, продолжая мягко массировать ногу, вызывая нервную дрожь и сводящее судорогой напряжение. Мне нечего сказать. Не вырубило, увы. Убеждаюсь в этом на все сто, теряя себя в его проклятых глазах с поволокой. — Вижу, что нет, — шепотом озвучивает он очевидное.

— Ну, и что с того? — не видя смысла отрицать, соглашаюсь устало, выпотрошено. — Бросишь свою Анж?

Не знаю, зачем я это спросила и чего ждала. Но, наверное, не того, что он отведет, наконец-таки, взгляд и это неловкое, но такое громкое молчание ранит до едкой, разъедающей боли под веками.

— Любишь ее? — доламываю с хрустом и ухмылкой свою гордость. Тимур так и не поднимает взгляд. И слава богу, пусть не смотрит, пусть не видит. Не хочу, чтобы знал, что сумел причинить мне боль, а скрыть ее я сейчас не в силах.

— Думал, что люблю, — раздается глухой ответ.

— А теперь?

— Не знаю, я запутался…

У меня вырывается смешок, перед глазами плывет и я кусаю до крови губы. Никогда еще я не чувствовала себя такой униженной.

— Ты не запутался, ты просто хочешь все и сразу, — резюмирую безжалостно для нас обоих. — Но не получится, Тимур, не со мной, я не буду играть вторую скрипку.

Он, наконец, поднимает взгляд. У меня, будто пульс замирает. Мы смотрим друг на друга впервые честно, без масок, и эта честность размазывает своей неприглядностью, как и последовавший ответ:

— А я не брошу Анж, чтобы потешить твое самолюбие.