49. Осторожно, ведутся работы по самокопанию
— Что, отворот-поворот дала? — раздается за спиной скрипучий, как несмазанная телега, голос.
Обернувшись, в тусклом свете лампочки сквозь завесу дыма замечаю скрюченный силуэт в черном то ли платье, то ли халате с распущенной шевелюрой волос и сигаретой в узловатых, подрагивающих пальцах. Не будь я на взводе, обосрался бы прямо на месте.
Бабка жуть, как напоминала сейчас старуху из Астрала, того и гляди, вселится и завладеет сознанием.
К счастью, у меня в башке на репите крутится «тогда разговор окончен, уходи!», так что даже попытайся бабуля, у нее бы ни хрена не вышло. Зая обосновалась во мне конкретно, ее никакими потусторонними силами не выкуришь, не говоря уж о моих бессмысленных попытках.
— Правильно, — будто читая мысли, продолжает бабка разглагольствовать, — и не таких орлов обламывала …
Она делает затяжку и демонстративно проходится по мне пренебрежительный взглядом аля «ты кем себя вообще возомнил, дятел?!», а меня едва не кривит от желания послать ее на хуй. Да, прямо и без расшаркиваний.
В груди и без того клокочет, а тут еще эта мумия вспенивает уже такое привычное, желчно-едкое, стоит только представить «и не таких орлов». Судя по Заиному люксовому шмотью, экземпляры у нее водились вполне себе заряженные, не сама же она на зп-ху врача смогла позволить всякие гуччи-хуючи. И меня это почему-то жалит до дикой, бессмысленной злобы, словно я должен соответствовать, быть лучшим и вообще участвовать в этом ебучем соперничестве.
Наверное, что-то проскальзывает на моей роже, раз карга так задорненько хмыкает, будто только и ждала моей реакции.
— Да мы как-нибудь разберемся без вас, — цежу раздраженно. Посылать бабку в пешее эротическое явно нет смысла, такая с удовольствием сходит, и глазом не моргнет. Как вариант можно было забить на нее болт и, молча, свалить, но, если бы я мог похвастаться быстрым принятием четких решений, меня бы здесь не было.
— Уж будьте добры, — издевательски парирует мумия, подтверждая, что туплю я конкретно. — А то страдания еще одного горемычного под дверью, мы не выдержим.
Понять, что она специально меня троллит — несложно. Только вот я долбаебизмом не страдаю, я им, блядь, наслаждаюсь, ибо мысль, что какой-то черт здесь шкуру трет мгновенно гасит даже вставшее на дыбы эго.
— И часто страдает? — спрашиваю типа между прочим, а самого аж корежит от собственного кретинизма. Так тупо вестись — просто пиздец! Но, как бы не было противно признавать, я ни хрена не могу сделать с этой проклятой, сучьей ревностью. Каждый раз разрывает при мысли, сколько у Заи может быть «приключений», если она даже в плацкарте умудрилась едва не раздвинуть ноги.
— А что, вы хотите график составить? — стебет меня бабка вполне заслуженно, вызывая перекошенную усмешку. Соседка у Заи ей под стать — та еще стерва. И следующая фраза это вполне доказывает. — Скажу сразу, молодой человек, не потяните.
— Что не потяну? — не догоняю на эмоциях.
— Конкуренцию, конечно, что же еще?! — сделав последнюю затяжку, поясняет старуха, как дебилоиду, вызывая очередную кривую усмешку.
— А с чего вы взяли, что я вообще собираюсь что-то тянуть?
Бабка вновь хмыкает, будто только этого ответа и ждала.
— Так вот я про что и говорю, — бросает насмешливо. Сука старая!
Уж не знаю, чего конкретно она добивалась, но ей удалось с блеском подсечь меня, как какого-то упоротого карася, на крючок необходимости доказать обратное.
— Всего доброго, — махнув рукой, иду к лестнице от греха подальше, а то чую еще чуть-чуть и таки пошлю, а мать учила меня уважать старость.
— И вам, — несется мне издевательски-самодовольное вслед, — надеюсь, вас здесь больше не увидеть.
О, знала бы она, как я сам надеюсь, только вот спускаюсь вниз и вместо того, чтобы поехать домой и поставить, наконец, точку в этом блудняке, сажусь на лавку и пялюсь, как придурок на отблеск света из коридора в Заином окне.
Становится смешно. Как я вообще докатился до такого лютого зашквара?! Сижу караулю бабу на десять лет старше меня еще и с прицепом.
У нее ребенок, слышишь ты, долбоящер! Ребенок! В голове не укладывается этот факт, но и не отрезвляет сука. Сижу ведь по-прежнему. Осталось, правда, график составить с ее бывшим и, можно сказать, дно пробито.
Дождь начинает накрапывать, а мне ровно. Пусть хоть стеной пойдет, может, башку, наконец, остудит. Сомневаюсь, правда, что поможет. Ни хрена не помогло, как ни силился перебороть эту проклятую тягу.
Я ведь каждый гребанный день, каждую чертову минуту пытался!
Не искать встреч, не писать, не смотреть, не думать, не представлять, не дрочить, не сравнивать… В итоге что? Феерический провал по всем фронтам: искал, писал, смотрел, думал, представлял, дрочил, сравнивал — такой вот долбанат. А ведь как заливал раньше, прямо-таки экспертно.
Пусть мне всекут, если я еще когда-нибудь буду самонадеянно рассуждать о слабохарактерности людей, которые не в состоянии соблюдать тот же спортивный режим и срываются.
Если так вдуматься, разницы, по сути, никакой, просто у каждого своя страсть: у кого-то пожрать и полениться, у меня вот — Зая. А ведь казалось, уже давно иммунитет. Сколько всяких шаболд мне в личку свои нюдсы кидало, сколько в универе и в зале жопами крутило, да сколько их просто на улицах не стеснялось подходить, но мне как-то было по боку всегда. Я вообще считал стремным пускать слюни на какую-то левую телку. С какой стати?! Я же не кретин какой-то, не скот, а именно скотами я считал мужиков, волочащихся за каждой юбкой, тупорыло разявив рты.
Почему-то, глядя на них, всегда вспоминал своего пса — Тенгиза: когда он чувствовал поблизости течную суку, ему напрочь отшибало мозги, и дырка этой сучки становилась просто центром его мироздания. Он готов был бежать за ней хоть на край света, плевал он и на хозяев, и на дом, и на то, что его могут разорвать другие псы. Все, что имело для него значение — только эта сука.
Мать говорила, что все мужики в какой-то момент становятся похожи на ошалелых кобелей, когда встречают ту самую бабу, я же был уверен, что выше этого, что мне тупо мое чувство собственного достоинства не позволит превратиться в животное.
А потом я оказался в ебучем плацкарте и увидел ее…