50. Взгляд в никуда

Я не знал, что так бывает — буквально по щелчку: слегка мазнул взглядом, а внутри, будто тумблер переключился, и началась какая-то вакханалия на всех уровнях.

С Анж все было по-другому. Мы знали друг друга с детства, наши родители — лучшие друзья, поэтому каждые праздники, выходные, поездки и прочие мероприятия всегда вместе.

Где уж тут щелкать, когда мы с ней еще лет в пять в деталях рассмотрели, как сильно отличаемся друг от друга и, поморщившись, поняли, что нам не по пути?!

К принципиально важным различиям добавилось до кучи то, что Анж постоянно стучала о каждом моем шаге, и всего боялась, я в ее глазах тоже особых очков не набирал, будучи мерзопакостным хулиганьем, так что играли мы вынужденно и без энтузиазма.

Лет в двенадцать-тринадцать, когда у нее вдруг появились сиськи и прыщи, а я стал напоминать долговязую, озабоченную жердь с осипшим голосом, находится рядом стало неловко. Свой дискомфорт мы прикрывали либо едкими препирательствами, либо показательным игнором.

К счастью, чем старше мы становились, тем реже нам приходилось участвовать в родительских движняках. Я с головой ушел в спорт, Анж жила своей жизнью, пока лет в пятнадцать на Новый год мы не пересеклись на вписке общих знакомых: один из моих товарищей по команде встречался с ее подружкой. В итоге Новый год мы праздновали вместе.

В ту ночь я узнал, что Анж не такая уж бесячая, а она — что я не такой уж и придурок. Шампанское, атмосфера всеобщего веселья и игрульки по типу «правды или действия» как-то без особых напрягов нивелировали былые терки.

Подстебывая друг друга позорными воспоминаниями из детства, мы заобщались. Трёп был пьяный, о всякой ерунде с понтами и флиртом, но на одной волне, нам на ней оказалось прикольно и хорошо, ближе к утру Анж сидела у меня на коленях, и мы вовсю сосались. То, что это был ее первый поцелуй, я узнал гораздо позже, а тогда не особо придал произошедшему значения, а после каникул и вовсе стало не до того. Мне сообщили, что меня хотят видеть в ЦСКА, так что планы продолжить наше близкое знакомство сразу же отправились в утиль.

Я с семи лет впахивал, чтобы получить приглашение в лучший баскетбольный клуб страны и иметь в дальнейшем возможность быть задрафтованным НБА, само собой, мои приоритеты были очевидны. Мне предстоял переезд в столицу, новый дивизион, клуб, команда, жизнь, и я понятия не имел, как и из чего, помимо тренировок, будет эта жизнь складываться.

К счастью, дружба моих и родителей Анж давала свои плоды. Обид не последовало.

Все мной гордились, радовались и чуть ли не пророчили успех Майкла Джордана. Анж тоже поздравляла, приехав на праздничный ужин, устроенный родителями в честь подписанного с ЦСКА контракта. Мы с ней сделали вид, что между нами ничего не было, хотя весь вечер я ловил ее грустные взгляды и улыбку через силу, но смысла что-либо обсуждать и, уж тем более, обещать не было никакого.

После переезда в Москву все закрутилось-завертелось, и стало совсем не до отношений, хотя, конечно, мимолетные связи случались. Когда ты перспективный игрок и уже в шестнадцать зарабатываешь свои собственные кровные, это кружит голову. Вырвавшись из-под родительского контроля, я нереально кайфовал, однако не позволял себе лишнего. Впрочем, даже, если бы захотел, не получилось бы, батя жестко контролировал мои доходы и оставлял чисто «на кока-колу», но даже на выделенный полтос из двухсот пятидесяти кусков, которые мне полагались по контракту без бонусов, я вполне ни хуево жил.

Это было лучшее время в моей жизни и казалось дальше только выше и круче, но потом случилась та роковая поездка домой, и моей карьере, планам и всему, на что я угробил десять лет, пришел тупой, нелепый конец.

Превратиться из гордости семьи и области в того, кого все жалеют — было равносильно похоронам заживо.

«Ах, какой перспективный, талантливый парень был,» — говорили они. Это «был» добивало то, что еще не добило отчаяние и полнейшая потеря почвы под ногами. Единственный, кто меня не жалел — это отец. Он даже не смотрел в мою сторону, делая вид, что меня нет в его доме и вообще не существует.

Ожидал ли я чего-то другого от него? Нет. Батя всегда требовал результатов, иначе ты становился балластом и разочарованием.

Такое отношение давило на психику и в то же время мотивировало рвать жопу, чтобы чувствовать себя равным в доме, а не поджимать хвост и склонять башку, как приживало.

Раньше такой уклад не вызывал вопросов. Казалось, все справедливо — у каждого свои обязанности, каждый должен приносить пользу. Быть просто сыном, ребенком, который ценен лишь потому, что он есть — это не про мою семью, точнее отца. Мама, конечно, любила безусловной любовью, а вот батина благосклонность имела цену. Для отца ты значил что-то только тогда, когда что-то из себя представлял или, как минимум, беспрекословно слушался, как это делал брат.

Понимание этого отчетливо пришло во время реабилитации. Батин молчаливый прессинг с хрустом доломал меня. Я потерялся, не зная, кто я теперь, зачем и для чего. Ресурс из меня, травмированного и профукавшего из-за спорта десять лет учебы, стал никакой, а слушаться беспрекословно я не научился, будучи чемпионом и гордостью семьи. Вот и получалось, что ни туда, и ни сюда, от этого все внутри унизительно съеживалось, и я не знал, что мне делать.

— Перестань скулить, — первое, что заявил мне отец спустя четыре месяца реабилитации — после того, как врачи сообщили, что дорога в профессиональный спорт для меня теперь закрыта. — Сам виноват. Я говорил тебе не якшаться с этим мутным гондоном, ты меня не послушал, теперь неси ответственность за свою беспечность.

— Я разве скулил? — процедил я тогда сквозь зубы, задетый за живое.

— А чем ты занимаешься, продавливая диван?

— Если ты не заметил, я не мог ходить все это время.

— Поэтому я ничего тебе не говорил, но теперь лафа закончилась, друг, хватит сидеть на моей шее.

Я натуральным образом охуел с «лафы» и «сидения на шее». За игровой сезон я заработал порядка трех миллионов чистыми с десятипроцентным вычетом агенту и полтосом на мою собственную жизнь в столице, и после этого меня еще тыкали носом в дармоедство. Конечно же, я взорвался, во мне и без того слишком много всего накопилось, у отца, видимо тоже, потому что его прорвало.

— А сколько на суды потрачено, на операции и реабилитацию, ты посчитал, умник? Я уж не говорю про то, сколько вложено в тебя сил, времени и денег! Моих денег, моих сил! Да ты даже вообразить не можешь, каково это — сделать из неуправляемого ребенка дисциплинированного спортсмена-профессионала! И все ради чего? Чтобы он бездарно проебал свое будущее и родительские труды, красуясь перед какими-то неудачниками!

Батя еще много чего орал. Красный, как рак, со вспученными венами на лбу и шее, брызгал слюнями и ядом, пропитывая им насквозь, но я больше не возникал.

Стиснув зубы до треска, захлебывался отцовским разочарованием и душащим меня бессилием пополам с отчаянием. Я не знал, что мне делать, как снижать свои стандарты, как быть просто среднестатистическим Тимуром, а точнее — никем в системе ценностей моего отца.

Это жалило гордость, вызывая мерзкий, неподконтрольный стыд и в то же время протест против потреблядского отношения.

Как итог, не выдержав, я ушел из дома и пустился во все тяжкие. Шароёбился по всяким хатам и впискам. Хотелось забыться и стать тем, кого батя в самом деле мог назвать «разочарованием». Сил и желания доказывать обратное у меня не было. Смириться с тем, что надо искать себя в чем-то новом не получалось, да и в чем себя искать? Я ни хрена не умел кроме, как забрасывать мяч в корзину, становиться же тренером было стремно и невыносимо, мне вообще все, связанное с баскетболом, стало невыносимо. Так я и маялся говном в проруби, отмахиваясь от маминых уговоров вернуться домой, пока не ушатал в мясо бывшего кента.

Вероятность получить срок резко отрезвила. В тюрьму не хотелось. Не настолько я, оказывается, разочаровался в жизни, чтобы окончательно спустить ее в унитаз, но и просить помощи у родителей гордость не позволяла. Спасибо брату — не позволил моему юношескому максимализму взять верх над остатками разума и надавав лещей, он чуть ли не за шкирку вернул меня в лоно семьи.

Возвращение блудного сына было отнюдь не библейским: никакого прощения и радостных объятий, только мамины горькие слезы и холодное предупреждение отца «еще один проеб, и родительской поддержки с домом у тебя больше не будет».

Сбитая чувством вины спесь трепыхнулась тогда слегка, но безысходность допинала ее ногами. Кивнув, я стал молчаливой тенью в доме, дожидаясь суда. Неопределенность нависла надо мной дамокловым мечом, не давая ни на чем толком сконцентрироваться и подумать.

Брат уверенно прогнозировал условку, советовал заняться подготовкой к ЕГЭ и поступлением в ВУЗ, пока еще есть полгода. Мать горячо поддерживала в надежде растормошить, обещая оплатить репетиторов и любые курсы. Отец в такие моменты прекращал игнорить мое существование и вставлял свой бесценный комментарий, полный желчи:

— Он с шестого класса учебники не открывал. Какой ему университет? Ерунду не несите и ему голову не морочьте, пусть идет в фазанку на тренера, там его без экзаменов примут. Покажет свои медали с кубками, и зачислят сразу. Все хоть не зря столько лет будут угроблены.

Не знаю, как я сдерживался в эти моменты. Внутри клокотало от унижения и желания дать по съебам, послав инициативы родни, куда подальше. Останавливал лишь полный мольбы, взгляд измученной переживаниями матери и понимание, что батя специально жалит, проверяя есть ли вообще смысл тратить деньги на меня или лучше отправить неуправляемого придурка в свободное плавание, поставив окончательно крест.

Честно, я сам был без понятия. Иногда во мне вспыхивала бунтарская искра и хотелось доказать что-то, но потом вспоминал, что главная цель уже проебана и «искра» потухала. Перестраивать себя на менее масштабный план жизни и поверить, что вне баскетбола она тоже есть, было тяжело, но еще тяжелее давалась обстановка в доме. На всех давила неопределенность моего положения и состояния. Бесконечные споры, скандалы, увещевания, нравоучения и недовольные взгляды создавали такую напряженную атмосферу, что иной раз было невозможно вздохнуть.

К Новому году напряжение достигло апогея, мой суд перенесли на конец января и от перспективы ждать еще месяц нервы не выдерживали. Поругавшись накануне праздника, родители традиционно уехали встречать Новый год к Чернышовым, брат с девушкой к своим друзьям, а я остался один в доме. Мне никуда не хотелось, впрочем, меня и не звали. К тому моменту я свел любые контакты к нулю. Ни в чьем сочувствии, поддержки или просто общении я не нуждался. Мне было слишком хреново: ни планов, ни интересов, ни понимания, кто я теперь и бесконечный стыд за это. Теплилась маленькая надежда, что после суда станет легче, определеннее, но пока я тонул в ощущении неприкаянности.

Не знаю, как все сложилось бы и в какую сторону меня в итоге занесло, если бы в ту новогоднюю ночь не приехала Анж.