62. Счастье было в твоих руках, но ты — криворукий

— Серьезно? — вздергиваю бровь. Все-таки мужская самоуверенность умиляет.

Да, может послание и было для него, но я его не делала, а потому могу без особых театральных ужимок поправить мальчику корону.

— Думаешь, ты единственный, кто тут пороги обивает и ведет себя, как мудак?

Маска насмешливого превосходства слегка идет рябью: губы поджимаются, взгляд леденеет. Так и хочется спросить: что такое, малыш, твое самолюбие не выдерживает конкуренции даже на столь дерьмовом поле? Однако, вслух докидываю:

— Развею твои фантазии: таких, как ты — куча: боюсь лишний раз не туда наступить.

Мингаров хмыкает и приближается почти вплотную, шепча:

— Может, это знак задуматься над своим поведением, и не одеваться, как… — он, небрежно облизав губы, красноречиво опускает взгляд мне в корсет, а меня аж трясти начинает. Обожаю это тупорылое «сама виновата».

— И что же ты замолчал? Продолжай, — вскидываю подбородок и проваливаюсь, как в трясину, во тьму его хищных глаз. — Как кто?

Вместо ответа, Тимур делает еще один шаг ко мне, я — от него. Холод металла врезается в обнаженные плечи, а губы обжигает горячий, мятно-вишневый шелест:

— Как та, Зай, которую хочется развернуть лицом к двери и жестко выебать.

Я застываю и тяжело сглатываю. Вроде бы ожидаемый ответ, а все равно внутри коротить начинает и помимо закономерной злости, по телу, не иначе, как в самом деле шлюшьему, прокатывается сладкая, будоражащая волна. Эти чертовы миллиметры до соприкосновения ощущаются так ярко, остро, волнующе, будто он уже прикоснулся, будто он уже везде.

Ненавижу! Его. Себя за эту предательскую реакцию, когда вопреки голосу разума, вопящего «ты совсем идиотка что ли?!», голова едет от невыносимой близости: горячего дыхания, расползающегося мурашками по коже, терпкого запаха, смешанного с дождем и звериной энергии, бьющей жаром дофамина сразу, без расшаркиваний в низ живота.

— То, что мужлан ведет себя как тупое животное, ведомое инстинктами — не вина женщины, как бы она не была одета, — чеканю, давя позорное возбуждение. — В конце концов, твоя Анж ведь ни в чем не виновата, наверняка любила тебя, верность хранила, даже девственницей была, а ты все равно повел себя, как скот с ней.

Тимур замирает. На секунду в его лице что-то ломается. Впрочем, не что-то, а броня его глухая, наглая, непробиваемая, об которую хочется разбить кулаки в кровь, лишь бы увидеть под ней хоть что-то настоящее, если оно вообще там есть.

— Я с ней расстался, — заявляет он глухо, словно это что-то оправдывает и меняет. Смешно, вот только ни хрена не меняет, только сильнее раздраконивает, потому что он — сука вновь уходит от темы, от вины, извинений и сожалений.

— Ну, слава богу, избавил девочку от своего блядства, — бросаю с издевательским смешком, а потом добавляю, глядя с вызовом в глаза. — И меня, будь добр, избавь. Кого ты там бросил, а кого — нет мне уже наплевать. С меня хватит этих игр! Между нами все кончено, Тимур.

Пытаюсь оттолкнуть его, выставляя перед собой букет, но Мингаров, взвинченный не меньше меня, застыл стеной и давит своей мощью.

— Что кончено, Зай? — вкрадчиво, почти ласково уточняет и возвращает мне издевательское. — Между нами ничего и не было.

Воздух выбивает резко, неожиданно. Я теряюсь, и мои сучьи фильтры слетают.

«Ничего не было», — повторяю зачем-то мысленно, чувствуя себя в очередной раз дурой.

То есть это ничего, да? Все эти взгляды, переписки, встречи, бессонные ночи, прикосновения, поцелуи, ласки, скандалы? Это все херня, по его мнению?

Смотрю в черные, непрошибаемые, хищные глаза в поисках ответа, но там все так полыхает, что не разберешь. Да и к черту, я устала от этих ребусов! Пусть херня, пусть всего лишь мое, воспаленное, больное им, воображение. Пусть!

— Ну раз так… Окей, не было и не будет, проваливай! — цежу, едва сдерживая в голосе дрожь. Меня трясет от злости и унижения. Толкаю Мингарова букетом в грудь и, отвоевав чуточку пространства, сразу же разворачиваюсь к двери с одной-единственной мыслью — не хочу его больше видеть!

Спьяну меня ведёт, и все воспринимается острее. Ключи звенят в подрагивающей руке, как и нервный смех, застрявший где-то в глотке. Попасть в замочную скважину с первого раза, пытаясь удержаться на ногах с цветами в руке и давящим присутствием за спиной, конечно же, не получается, и это бесит почти до слез.

Тимур молчит, но я кожей чувствую тяжесть его взгляда, от которой позвоночник будто становится чужим. Да все во мне сейчас чужое, одеревеневшее с тикающим, паническим, словно у жертвы преследования: «Скорее, скорее, скорее!».

Открываю кое-как квартиру и, можно сказать, вваливаюсь внутрь. Бросаю букет на пуфик и собираюсь захлопнуть дверь перед лицом Мингарова, ибо разговор окончен, но Тимур оказывается другого мнения. Его ладонь ложится на ручку двери сверху моей, и в кровь бьет адреналин пополам с яростью.

— Какого хрена? — повышаю голос, глядя на наши руки. — Убирайся, сказала! Всё, спектакль окончен!

Но он будто не слышит, молча, прет танком, убирая меня с дороги, как пушинку. Дверь за ним захлопывается с мягким щелчком замка, в прихожей сразу же становится невыносимо тесно, а мне нечем дышать.

— Убери от меня руки! Ты охренел?!

— Не пыли, Зай.

Серьезно? Он вообще берега попутал?!

— Ты хочешь, чтобы я полицию вызвала?

— Я хочу, чтобы все было. Абсолютно все. С тобой, — заявляет он так непоколебимо, словно это уже решено и подписано на самых высших уровнях.

У меня нет слов, только брови взлетают. Вот так просто, да? Хочу и все?

— Ты меня не получишь, даже не думай, — кривлю губы в оскале и отступаю вглубь коридора, качая головой.

— Ты и так моя, Зай, — все так же спокойно, даже снисходительно дожимает.

Я замираю, не в силах поверить в услышанное.

— Господи, что за дешевый пафос?! — рвется из меня наигранный смех. Ни за что не покажу, как вся дрожу изнутри, ибо это «моя» — такая, прости господи, пошлятина, но в то же время запрещенный прием. — Ты пересмотрел «Пятьдесят оттенков» или откуда этот кринж?

Я высмеиваю его, едва не срываясь в истерику, а он продолжает абсолютно индифферентно смотреть с чисто Тиньковским «мне похуй, я так чувствую».

— И что, уже не смущает статус условной бляди и прицеп? — продолжаю насмехаться.

— Вообще. Полное принятие: кринж-не кринж, сколько у тебя было до меня и кого, есть ребенок — нет его, разница в возрасте, то, что ты моя преподша... Похуй. Ты — моя с первой секунды нашей встречи, и не говори, что не чувствуешь того же.

Не скажу. Я вообще говорить не могу, потому что он попадает прямо туда, где и без того уже тянет, ноет, пульсирует. В следующую секунду успеваю только вдохнуть, чтобы сказать очередное «да пошел ты!», но он уже рядом. Одним резким движением притягивает меня к себе за затылок, и с тихим «Все, хватит выебываться» его рот накрывает мой. Грубо, больно и так жадно… Он не целует, забирает кислород, право голоса, остатки здравого смысла. Язык толкается в мои сомкнутые губы, мажет, давит, но я не сдаюсь. Упираюсь ладонями в каменную грудь, извиваюсь вся, обжигаясь и тая от каждого прикосновения, мотаю головой, мычу, кусаю зло до крови, рецепторы взрываются от солоновато-металлического привкуса. Тимур рычит мне в рот, но не отстраняется. Наоборот, прижимает еще крепче, грубее, так, что я чувствую его всего: его напряжение, жар, злость, возбуждение и эту бешеную жажду, от которой у меня темнеет перед глазами, а по телу разливается истома с так и не утихшей за все недели потребностью в нем.

Нет, черт тебя дери, нет! Ты же не двадцатилетняя дура! Очнись! — пытаюсь себя отрезвить.

Увы, он не оставляет шансов.

Вжимает меня в стену всей своей мощью, по-животному втягивает мой запах, слизывает с шеи соль прошедшего вечера, гладит лихорадочно-грубо мои ноги, мнет задницу, присваивает, подчиняет.

Голодный, возбужденный, готовый взять свое, потому что, как бы ни отрицала и не ерепенилась, а уже отдалась ему вся: мыслями, желаниями, чувствами.