63. Ссора без секса — нервы на ветер

— Ненавижу! — выдыхаю между жалящими поцелуями, все еще пытаясь на автомате вывернуться, но уже проигрывая этот бой самой себе. Полушубок падает к ногам, его бомбер тоже уже на полу.

— Не ври, Зай, хотя бы себе не ври, — выдыхает хрипло в уголок губ и целует, проникая, наконец, в мой рот языком.

Меня прошивает насквозь удовольствием, хоть и не должно.

В конце концов, это ведь смешно, что тупое, дремучее «ты — моя и мне похуй, какая» делает со мной такое. Это ведь не признание, не обещание, не доказательство, это просто очередная красивая петля мне на шею.

Все так, но сидящей внутри дуре все равно.

Голова отъезжает, меня то ли развозит в тепле, то ли я пьянею еще сильнее от вкуса его губ, но не могу сопротивляться. Просто не могу.

Чувствую его язык, алчно вылизывающий мой рот, пальцы раздраженно пытающиеся отцепить подвязки от чулок, чтобы задрать мою «юбку», его крепкий стояк, упирающийся мне в низ живота, и всю мурашит, отзываясь влажным, сладким жаром между ног.

— Тимур, — предпринимаю последнюю, жалкую попытку, а сама запрокидываю голову назад, выгибаюсь вся навстречу жадным поцелуям — укусам. Он метит меня, клеймит каждым засосом, будто повторяя «моя, моя, моя», а потом вылизывает, как оголодавший.

— Остановись, — всхлипываю, зарываясь ладонью в его влажные от дождя волосы. Сжимаю до боли, но ему плевать

— Не могу, Зай, больше не могу, — повторяет, как заведенный, сдергивая топ, обнажая мои торчащие от возбуждения соски. — Хочу тебя всю. Пиздец, как хочу.

— Прекрати…

— Пожалуйста, Ариш.

Он припадает к моей груди, всасывает по очереди, облизывает, прикусывает, а я со стоном наслаждения иду тектоническими трещинами. Это его неподдельно-искреннее «пожалуйста, Ариш» все внутри переворачивает, ибо в нем нет привычно-идиотского превосходства, насмешки и фальши, только охрипшее, голое, почти злое отчаяние, от которого мое собственное разрастается в груди до невыносимого размера. Что мы творим друг с другом? А главное — зачем?

Не знаю, в какой момент перестаю отталкивать, в какой цепляюсь за широкие плечи, в какой — отвечаю так же жадно, кусаясь уже не чтобы отбиться, а чтобы оставить хоть что-то свое на нем: хоть какой-то след, доказательство, что это происходит не только со мной.

Тимур расстегивает мой корсет, отбрасывает в сторону, стягивает с себя футболку и опускается передо мной на колени, мажет губами по подрагивающему животу, сдвигая на талию мою пояс-юбку.

Смотрю на него с высоты своего роста и семисантиметровых каблуков, и меня начинает трясти. Холод стены пробирает через разгоряченную кожу, как и предвкушение, когда Мингаров, подхватив мою правую ногу под коленом, покрывает бедро чувственными поцелуями все выше и выше, раскрывая меня для себя всю влажную от возбуждения, готовую, жаждущую.

Я вскидываю голову, хватая ртом воздух.

Боже, какой же кайф!

Моя кожа пульсирует под его жадным, горячим ртом. Он кладет мою ногу себе на плечо, ведет кончиком носа по промокшим насквозь трусикам и лижет меня через них. Так алчно, дико, ненасытно.

Прикусываю губу, чтобы не застонать, сжимаю одной рукой его волосы, второй — впиваюсь ногтями в трапецию, пытаясь удержать равновесие, а сама думаю, как жалко, что не могу заклеймить его так же, как он меня: нет, не синяками и царапинами, а чувствами. Чтобы у него тоже внутри болело, чтобы он тоже жил потом и делал вид, что нормально функционирует, а под ребрами у него стояла я, и его выворачивало от мысли, что для меня «ничего не было».

Увы, вместо этого он сдвигает мои трусики и размашисто проводит языком, а я позволяю. Позволяю лизать, посасывать клитор, ласкать меня, трахать, потому что мне преступно хорошо до несдержанных стонов, до полной потери себя.

Мингарову требуется от силы пара минут, чтобы довести меня своим умелым ртом и пальцами до оргазма и слез, но я сдерживаю последние, ибо знаю, если начну плакать, не смогу остановиться.

— Скажи, что моя, — поднявшись с колен, обжигает Тимур горячим шепотом, вжикая молнией на своих джинсах.

— Иди к черту! — выдыхаю еле слышно, не в силах прийти в себя. Меня всю трясет от наслаждения и пульсации между ног. Я чувствую свой запах от него, вижу эти вспухшие губы, и это заводит по новому кругу.

— Скажи, — подхватив всю ту же ногу, забрасывает он ее себе на пояс, чтобы взять прямо тут же и, приспустив боксеры, проводит горячей головкой по моим мокрым от смазки и его слюны складочкам.

— Прекрати, — дергаюсь от перевозбуждения.

Тимур прикусывает чувствительное местечко под челюстью.

— Упрямая стерва ты, Зай, — дышит загнанно, возбужденный до предела.

— Под стать муда… — договорить не получается. Он снова грубо, развязно целует меня, глубоко и мокро толкаясь языком навстречу моему, одновременно скользя членом по половым губах. Мы стонем. Я слышу в унисон хлюпающие, пошлые звуки, чувствую вкус мяты, его нетерпения и чего-то своего — слишком искреннего, честного, терпкого, и теку так, что могло бы быть стыдно, но я слишком пьяна. Однако это не мешает мне вспомнить про защиту, остановив его за секунду до проникновения.

Тимур, поехав от возбуждения, шепчет какую-то пошлятину, что хочет по-настоящему чувствовать мою киску и кончить в нее. Звучит, как ни странно, соблазнительно в моем состоянии, мне тоже впервые, точнее второй раз хочется, чтобы мужчина, точнее — именно он, — кончил в меня, но к счастью, вменяемость еще не совсем потеряна.

— Нет, кончать ты в меня не будешь, — отрезаю безапелляционно.

— А кто будет? — злится, сплевывая оторванный край фольгированной упаковки. Сегодня Мингаров подготовился, и меня жалит пониманием, что приехал явно с расчетом на секс.

— Мой муж, — бросаю, глядя ему в глаза, пока он натягивает резинку.

— Да? — ухмыльнувшись, снова прижимается ко мне, заставляя обхватить его и, приставляя головку ко входу, шепчет. — А в поезде мне так не показалось, Зай.

Мне хочется сказать, что гондоном надо пользоваться, а не быть, но он закрывает мне рот поцелуем и входит в меня.

Замираю от прошившего насквозь, будто электричеством, кайфа напополам с легкой болью. У меня так давно не было мужчины, а столь масштабного — никогда. Мингаров большой, и это ощущается так ярко, остро и невероятно, что, открыв рот, жадно ловлю воздух, переполненная им и этими ощущениями.

Короткий толчок, и мы протяжно стонем, еще один, и мир схлопывается до нескольких точек: его затуманенных глаз и того местечка внутри меня, куда он раз за разом попадает головкой, заставляя стонать все громче и громче, теряя связь с реальностью.

Мокрые, лихорадочные поцелуи, рваное, сбитое дыхание, его обжигающие пальцы у меня на шее и бедре, мои ногти на его плечах, протяжные, громкие стоны, которые невозможно удержать.

Тимур двигается резко, жадно, с каким-то отчаянным надрывом.

— Охуенно, — выдыхает он мне в губы. — Как же с тобой охуенно.

А с ней как? — хочу спросить ядовито, но из горла вырывается только очередной стон. Тимур слизывает его языком, порыкивая от кайфа, кусает мои губы, снова целует — глубже, жарче, почти болезненно. Его ладонь сжимает мою шею не сильно, но достаточно, чтобы я чувствовала его власть надо мной, и меня от этого скрутило всю в наслаждении.

Господи, почему?! Почему так хорошо? Почему именно с ним случилась эта пресловутая сексуальная совместимость, будто нас специально друг под друга создали? Как теперь после этого соглашаться на меньшее? Как отказаться, раз попробовав?

— Смотри на меня, — хрипит Тимур. Я кое-как открываю глаза и сквозь пелену вижу, что он тоже на грани весь. Впервые без маски, без мерзкого «ничего не было» во взгляде, ибо сейчас есть. Пульсирует между нами, рвется из его груди по-мужски сдерживаемыми стонами, горит в черных глазах чем-то важным и настоящим, и меня накрывает.

Срываюсь на крик, кончая, вцепившись в него, и едва не теряя сознание от удовольствия. Сокращаюсь, как дикая, трясусь вся, пока слезы катятся по щекам, а я пытаюсь понять, как вообще такое возможно испытывать.

Тимур сжимает меня крепче, шепчет что-то бессвязное в висок, поощряя и двигаясь, двигаясь, двигаясь, заставляя кончать снова и снова.

Я разрушаюсь в его руках от оргазма раз за разом, теряя всякий человеческий облик, ненавидя себя за каждую развратную мольбу, за каждое позорное «еще», за то, как отчаянно тянусь к нему сама, потому что мне мало того, что происходит. Мало его тела, его жадных рук, губ, его срывающегося голоса. Мне мало быть просто желанной, я хочу быть важной, а это уже совсем другая степень голода, которую я просто не знаю, как утолить — и это больно.

Тимур стонет вместе со мной — низко, сорвано, почти зло, будто тоже не понимает, как мы оба дошли до этой точки, когда легче сгореть, чем отступить, и когда, наконец, он застывает напряженно, взрываясь последней горячей волной, я утыкаюсь лицом ему в плечо и не двигаюсь, пока он дрожит во мне, снова кончающей от того, что кончил он.

Не знаю, сколько так стоим, точнее стоит он, а я безвольной куклой вишу на нем, не в силах поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Ты как, Зай? — нарушает он нашу тишину, пропитанную шумным дыханием, остывающей страстью и необходимостью принимать решения.

Втягиваю с шумом воздух, а в голове всплывает строчка из песни Эльвиры Т «Все решено», которую сегодня в караоке все активно пели: «Ядовитая, разбитая, убитая я».

Что ж, в точку. И решение у меня тоже готово, просто мне нужна еще одна минутка, чтобы надышаться впрок.