64. Те же грабли, та же дура

Моя голова! Боже!

Щурюсь, оглядывая комнату, залитую тусклым светом. За окном хмарь, хмурь, хтонь — в общем, сплошное х, зато созвучно моему состоянию. По привычке хочется дать клятву «никогда и ни за что больше не пить», но вовремя вспоминаю, что последняя не протянула и месяца. Вообще с категоричностью как-то не складывается, и мое разъёба… как бы это покультурнее? Силюсь спросить Алису, но голос, как и тело — разбитый, разрушенный. Благо, мозг еще функционирует, правда, начинает помимо синонимов, подкидывать сцены прошедшей ночи, отчего выпилиться из этого мира хочется сильнее.

Пожалуй, самое сложное в сексе с мужчиной, с которым у тебя «ничего не было» и быть не может — это момент после: когда кое-как отстраняешься мокрая вся, опустошенная, ежишься от резко-окутавшего разгоряченное тело холода, и не знаешь, куда себя деть, пока сволочь, разворотившая всю душу, приводит в порядок одежду. И вот, казалось бы, должен, наконец, закрыться гештальт — получили ведь к чему шли, но не закрывался, внутри что-то неутоленное сидело занозой и нестерпимо ныло, ибо не так все, не о том, не то, хоть и лучший секс в моей жизни.

Но что секс, когда душа сгорала заживо?!

Я смотрела на Мингарова, ища хотя бы толику чего-то настоящего, и к горлу подступал ком.

Не было там ничего, кроме привычного вызова, упрямства и желания подчинять, давить, завоевывать. Нормальный, в целом, набор для молодого самца, который только-только вступает на свой путь побед и поражений, и которому еще не в домек, что иногда капитуляция — не проигрыш, а возможность. Если бы он хотя бы на секунду ослабил броню, показал, что умеет без игр, без вызова и манипуляций, я бы рискнула.

Да, какой бы тупостью это не было, дала бы шанс. Но Тимуру, видимо, важнее отстоять себя, свое эго, поэтому на возможность он клал большой и толстый, а я не собиралась цепляться за крошечные знаки и догадки, будто не все так безнадежно, как кажется.

Если вам кажется — значит не кажется, как говорится.

Собравшись с силами, отлепилась от стены, поправила по дороге в ванную пояс-юбку, скинула туфли где-то на середине пути и, не оглядываясь, исчерпывающе бросила:

— Захлопни дверь на замок.

— Серьезно? — тут же прилетело в ответ. Но что-то объяснять, выяснять и доказывать не было ни сил, ни желания, да и смысла, как такового, тоже.

— Не усложняй, Тимур, мы получили, что хотели, на этом все.

Не знаю, как меня не подвел голос, потому что стоило оказаться в ванной, как глаза обожгло солью, а внутри все задрожало. Прислонившись к холодному кафелю спиной, я застыла в напряженном ожидании характерного хлопка двери. Нервы натянулись, как звенящие струны на грани того, чтобы лопнуть. С одной стороны — я хотела, чтобы он ушел и все, наконец, закончилось, а с другой — нелогично, неконтролируемо боялась. В итоге, не выдержав затянувшейся тишины, поспешила в душ и включила на полную мощность воду. Только бы не слышать, не надеяться, не быть дурой.

Через несколько минут, в спину ударил сквозняк, вызывая россыпь мурашек, а следом я оказалась в кольце сильных рук и, все-таки как жалкая дура, судорожно выдохнула, тут же прикусив задрожавшую губу.

— Я не получил то, что хотел, — скользнув ладонями по моей груди и животу, прошептал Мингаров и, пройдясь губами по шее, взял свое сначала в душе, а потом брал снова и снова, и снова уже в спальне, пока не кончились наши совместные запасы резинок, и мой голос окончательно не сорвался, а на теле не осталось ни одного не помеченного им миллиметра.

Тимур вылизал меня всю, зацеловал, заласкал, испачкал собой, по-животному размазывая свое семя по моей коже, втирая его в меня. Все происходящее было до безумия диким, но моему опьяненному мозгу нравилась иллюзия о бескрайней близости и идеальной, сексуальной совместимости между людьми с особой связью. И пусть наша вполне объяснялась психологией дофаминовых ловушек, но иногда хочется побыть просто блаженной дурой и пофантазировать, что даже во сне он не отпускает от себя ни на сантиметр, потому что я ему важна, а не потому что наверняка так привык за годы отношений со своей Анж.

Зачатки разума обнаружились ближе к утру. Когда я спросонья, ничего не понимая, чувствую разбитость во всем теле, как после жесткой тренировки и чужое тепло рядом. По-моему, я даже чуть не подскочила, опознав себя в руках спящего Мингарова, но вовремя вспомнила, что сама позволила и была такой голодной до него, жалкой идиоткой, что тут же захотелось обрести алкогольную амнезию. Увы, мой организм считал, что такая роскошь мне ни к чему, а вот растекаться лужей, как мартовская кошка на любое маломальское прикосновение — это пожалуйста. И будто в подтверждение скользнувшая по бедру, а после между ног горячая ладонь отозвалась во мне сладкой истомой. Я прогнулась навстречу уже возбужденному Мингарову без лишних терзаний.

Как говорится, сгорел сарай — гори и хата, да и у меня, разморенной сном, все ещё не до конца протрезвевшей и затраханной в край шансов было немного.

Оправдания — наше всё, блин. Теперь их, увы или к счастью, не осталось, только последствия.

Раскуроченная, изгвазданная нашим обоюдным удовольствием постель, ломота в истерзанном — по-другому просто не назовешь, — теле, похмелье, стыд за малодушие и маячащее на горизонте недовольство моих клюшек, ибо стонала и кончала я под этим сучонком так, что наверняка слышал весь дом.

Зарывшись в подушку, едва не скулю, но становится лишь хуже, ибо она пахнет им, нами. Откидываю ее к чертям куда-то на пол, хотя виновата, конечно, не подушка, но дурную часть себя так просто не выкинешь, приходится как-то с ней справляться. Благо, в комнате я одна, и есть возможность собраться с мыслями, но аромат свежесваренного кофе и шум телевизора дают понять, что надо бы с этим не затягивать, пока Мингаров не застал врасплох.

Втянув с шумом воздух, тянусь по привычке к телефону и, как ни странно, нахожу его на своем месте, а еще бутылку Ессентуков, которой у меня отродясь не водилось, и пачку обезбола.

— Ну, надо же, как заботливо, — хмыкаю ядовито, пытаясь понять, к чему все это.

Ессентуки привычно заставляют поморщиться, но я стойко пью. Надо восстановить хотя бы водно-солевое равновесие. Параллельно пролистываю сообщения курочек, которым как-то умудрилась ответить, что все норм и я дома. Чудеса, да и только, но слава богу, а то бы примчались ночью и устроили кипишь.

Когда обезболивающее начинает действовать, натягиваю халат и, тяжело сглотнув, беру волнение под контроль, и иду в ванную. По пути выхватываю взглядом Мингарова.

Он сидит на кухне, как ни в чем не бывало попивая чай и печатая что-то в телефоне. На бэкграунде идут бои без правил, а на столе куча контейнеров с заказанной едой — картина почти бытовая, нормальная и именно поэтому особенно раздражающая. Пока привожу себя в порядок раздражение достигает апогея, ибо бесит, как же меня все это бесит!

— Ты еще здесь? — бросаю холодно и, заметив, так и лежащий на пуфе букет цветов, демонстративно заношу в кухню, чтобы поставить в вазу. С виду вся такая неприступная, уверенная стерва, а внутри… лучше не знать, ибо украдкой смотрю на него: влажные волосы, голая, мускулистая грудь, покрытая татуировками, следы моих ногтей и засосы на коже, и перед глазами калейдоскопом кадры прошедшей ночи. Как целовал, как смотрел мне в глаза, двигаясь во мне, как шептал какую-то собственническую чушь…

Как можно тише втягиваю судорожно воздух и раздраженно поторапливаю:

— Ну?

— А надо было свалить, как мудаку? — выдает этот кадр на полном серьезе, глядя на букет, как на врага народа.

— Ты и так мудак, Тимур, так что не волнуйся, твоей репутации уже ничего не грозит, — достав вазу, парирую насмешливо и, вернувшись к букету, принимаюсь демонстративно любоваться цветами и окунать носик в каждый, высвобождая из упаковки.

Мингаров чуть усмехается, цепко следя за моим спектаклем.

— Я заказал тебе завтрак, садись поешь.

Бросаю взгляд на пакеты на столе, потом на него. Забота от Тимура Мингарова — это, конечно, отдельный вид издевательства.

— Мило, — резюмирую сухо, — но давай проясним. К чему это все?

— Разве не очевидно?

Из меня рвется смех. Не устану поражаться этому парню.

— Очевидно? После того, как ты заявил, что не бросишь Анж, а потом признался, что якобы бросил…

— Не якобы, — вбрасывает спокойно этот говнюк, доводя до ручки.

— А после пропал на несколько дней, а потом приперся и выкатил какие-то претензии? — гну свою линию, начиная с остервенением подрезать стебли, всем своим видом показывая, кого представляю вместо них. — Да, кое-что мне очевидно! — продолжаю едко. — Что мне это на хрен не надо. Мне не пятнадцать, чтобы играть в «холодно-горячо», ясно?! Я предпочитаю адекватных мужчин, которые не ебут мозги, не мечутся, как говно в проруби между бабами, а нацелены на нормальные отношения, и не стремаются ухаживать за понравившейся женщиной, показывая свои намерения.

— Неужели, — следя за моими нарочитыми поглаживаниями лепестков, заводится он и бьет в ответ. — И поэтому ты вместо того, чтобы поехать к этому адекватному, обкатывала мой член?

Ублюдок! Боже, какой же он ублюдок!

— Ну, я же блядь и шлюха, — возвращаю его добро с приторно-сахарной улыбочкой. Мингаров прикрывает на мгновение глаза и втягивает с шумом воздух.

— Окей, я понял. Включила гордость, — кивает он примирительно, видимо, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, а вот мое просто по швам.

— А ты включил что? Режим нормального мужика? Ну, так не старайся, не твое.

— Давай уже без вот этого спектакля, Зай. Что ты хочешь от меня услышать?

Я смотрю на него и несколько секунд не могу подобрать даже матерного слова. Серьезно? Его правда ничего не смущает? Бросил Анж, если, конечно, бросил и все — погнали? Интересно, он прикидывается из-за сложностей с выражением эмоций или в самом деле такой?

Вспоминается знаменитое челентановское: «В самом деле такой — прикидываюсь», вот и пойми. Но оно мне надо?

— Да ничего я уже не хочу, Тимур, — сдаюсь, наконец. — Сказала же: я уже получила все, что хотела, а остальное — вешай на уши кому-то другому. Раз обманул — обманешь и второй, а мне это не надо, так что уйди, уже ради бога. У меня один выходной, и я не хочу провести его, выясняя отношения с молокососом, который ни черта не понимает.

— Трахаться с этим «молокососом» тебе было заебись, — прилетает тут же. Задело, видимо, мальчика.

— А ты на что-то еще годен?

Он поджимает губы и медленно ставит кружку на стол, смотрит на меня пристально и молчит так, будто слова у него есть, но они застряли где-то в горле, потому что нормальным языком он разговаривать не обучен. Только брать, подчинять, манипулировать, срываться, прятаться за грубостью.

— А если я докажу? — все же вспарывает тишину и что-то внутри меня. Встречаемся взглядами, в его появляется что-то почти настоящее, почти то, ради чего моя глупая, внутренняя девочка уже готова дать кредит доверия под грабительский процент.

К счастью, девочка — всего лишь состояние души взрослой женщины, которая знает цену всем этим мутным «если».

— Я все сказала, Тимур! — чеканю холодно. — Убирайся! Все кончено! Если, конечно, для тебя что-то вообще было.

Тимур опускает взгляд, на мгновение мне кажется, что сдастся: соберет вещички и, молча, уйдет, и я останусь среди кофе, сырников и ощущения, что только что сама себя обездолила. Но он не уходит. Конечно, нет.

Поднимает глаза, и в них снова появляется эта упрямая темнота. Замерев с колотящимся сердцем, жду, что он выдаст. Только вот Мингаров не торопится: допивает чай, поднимается, натягивает футболку, открывает окно зачем-то, выглядывает, словно проверяет погоду, а потом подойдя ко мне, смотрит в глаза.

— Было, есть и будет, Зай, — обещает он, нежно касаясь моего кончика носа своим, и не успеваю я сориентироваться, как в следующее мгновение вынимает цветы из вазы, а затем точным броском отправляет в открытое окно.

Сказать, что у меня шок от такой наглости — не сказать ничего!

Только открываю рот, чтобы обложить Тимурку по-полной программе, как слышу знакомые до боли, визгливые маты, и сердце привычно ухает вниз.

Господи-боже, только этой для полного комплекта не хватало!