65. Ушел за хлебом и вдруг вернулся

Могла ли я представить, что однажды собственноручно открою отцовой Галке дверь в подъезд, и буду ждать, когда она поднимется на этаж?

Да ни в одном кошмаре! Но крылатое «из двух зол выбирают меньшее», как никогда нынче актуально.

Конечно, надежда, что Мингаров, наконец, отправится восвояси после истерики мачехи, безосновательна, но чем черт не шутит, тем более что мне и самой не помешает выпустить пар. Галка же — идеальная возможность.

И точно… Не успевают двери лифта открыться, как та уже что-то бубнит себе под нос про «чудный прием и засратый лифт».

— Ну, здравствуй, — выдает, окинув меня въедливым взглядом и, наверняка фиксируя засосы, сжимает в куриную жопку, намазанные перламутровой помадой, тонкие губешки.

Возвращаю любезность, отмечая, что мачеха себе не изменяет: убойное амбре приторно-сладкого парфюма, привычная, мелированная «аврора» на коротких волосах, уложенных объемной шапочкой вокруг круглого лица с брылями, розовая ветровочка, натянутая на аккуратное пузико, газовый платочек в тон, подчеркнувший отсутствие шеи и все недовольство мира в вострых глазках — в общем, русский вариант Долорес Амбридж.

— И вам не хворать, — отзываюсь холодно, демонстрируя степень моего гостеприимства.

— И что это было? — конечно же, предъявляет она. — Что за шутки такие?! А если бы на голову прилетело?

— Не прилетело бы, — раздается позади самоуверенный голос.

Мингаров, наконец, обулся и, видимо, соизволил свалить. Хоть крестись по этому поводу, но я лишь обхватываю себя за плечи. Выскочить в одном халате было ошибкой, но в то мгновение, как раздался звонок в домофон, у меня горело и полыхало так, что о сквозняке я думала в последнюю очередь.

— Да откуда вам знать?! Цветы прямо над головой у меня пролетели! — продолжает Галочка возмущаться.

— Да там даже траекторию полета не надо рассчитывать, чтобы на изи с закрытыми глазами закинуть в мусорный бак.

У Галочки от такого нахальства глаза на лоб лезут.

— Молодой человек, вы бы лучше извинились, чем стоите тут, доказываете мне что-то! — включает она менторский тон.

Ха, нашла кого поучать. Скорее я квартиру ей с Валеркой отпишу, чем Мингаров снизойдет до извинений.

— Пролетающие птицы тоже должны перед вами извиниться? — подтверждая мои мысли, парирует он.

Я хмыкаю, пытаясь понять, он — нарцисс, который считает себя непогрешимым или в детстве его за каждую ошибку настолько гнобили, что он теперь признание вины приравнивает к слабости и потери самоуважения? У Галки тем временем взлетают татуированные ниточки бровей, и она качает головой.

— Ужас! Совсем никакого воспитания! Это твой брат, Арина?

О, а этой только дай повод мою мать покритиковать.

— А что… — хочу спросить «похожи», но Мингаров перебивает:

— Ее брат поджидал ее пару недель назад со своими дружками возле подъезда и напал. Если я правильно понимаю, это был ваш сын. Так к кому тут должны быть вопросы на тему воспитания?

О, как вывернул! Браво!

Галка мгновенно меняется в лице: вздергивает подбородок, вновь поджимает губы и сверкает глазенками так, словно хочет спалить Мингарова к чертям собачьим. Забавно, учитывая, что я вполне разделяю ее желание и вместе с тем наслаждаюсь, как он ее мочит.

А что? Заслужила, в конце концов. Тимуру это очков, конечно, ничуть не накидывает, но так или иначе приятно получить поддержку.

— Так! Я приехала спокойно поговорить, а не выяснять отношения, — конечно же, спешит сменить мачеха щекотливую тему. — Арина, ты так и будешь меня на пороге держать?

Она смотрит так, словно и правда ждет, что я вспомню о приличиях раз тут посторонний человек и пущу ее в свой дом. Интересная, однако, логика. Я, по ее словам, хамка, рвачиха, мошенница, скандалистка и тварь, но при этом она ожидает от такой «шкуры подзаборной» какой-то порядочности. Что ж, словами Аршавина: ваши ожидания — ваши проблемы, что и озвучиваю.

Галочка с шумом втягивает воздух, видимо, сдерживая привычный поток комплиментов, а потом выдает:

— Мда… я все надеюсь, что ты повзрослеешь, наконец, но ты, что в семь, что сейчас — все та же обиженная, маленькая девочка с дефицитом внимания.

Наверное, послать ее в эротическое пешее не дает шок, иначе я просто не знаю, почему стою и тупо хлопаю ресницами. К счастью, Мингаров не теряется и будто читая мои мысли, холодно осаживает:

— Слушайте, вы вроде как приехали разговаривать, а не отношения выяснять, так говорите по существу или я провожу вас к выходу.

— Я так понимаю, на приватный разговор рассчитывать не стоит? — игнорирует она его выпад, глядя мне в глаза с недвусмысленным «как так можно вообще». И правда, остается только диву даваться — не иначе, как актерский талант в женщине умер.

— Думаю, после того, как вы прямо в зале суда устроили концерт, когда я выиграла дело, о приватности говорить уже смешно, — напоминаю вкрадчиво, чтоб прекратила корчить из себя не бог весть что.

— Знаешь, а ведь я старалась наладить с тобой контакт в детстве, — заявляет она с таким видом, будто не один раз сделала над собой усилие и, не получив отдачи, обозлилась, а билась годами в закрытую дверь. Видимо, на моем лице отчетливо проступает все, что я думаю о ее «старалась», и она спешит добавить:

— Да, может, мне не хватило терпения и мудрости, но я признаю свои ошибки, и сейчас тоже приехала к тебе с мировой, по-семейному, хотя могу пойти на принцип, но ради Коли… Он очень просил поговорить нормально.

При упоминании отца все во мне сжимается в тугую пружину, и подъездный сырой холод, забираюшийся под халат, ощущается острее. Я ежусь, а уже в следующее мгновение на плечи мне опускается теплый бомбер, окутывая запахом Минграрова и, как ни странно, ощущением какой-то безопасности от понимания, что я не одна.

— Я звонила ему, он не берет. Не похоже, что жаждет нормального разговора, — резюмирую сухо, хоть этот игнор задевает за живое. Пусть после суда мы не общались, но раз его семья вновь начала воду мутить, то чего уже прятаться?

— Ой, Арина-Арина, — вздыхает Галочка. — Злопамятная ты, а было бы за что таить обиду. То, что отец ушел — не причина. В конце концов, он ушел от твоей матери, а не от тебя. С тобой старался, как мог, поддерживать общение, но мать ведь твоя что сделала? Увезла тебя к себе на родину, а там у вас то телефона нет, то ты в школе, то уже спишь, то на кружке, то еще что-то. Она ведь все делала, чтобы …

— Не смей! Вообще про нее ничего не говори! — обрываю, тут же вызверившись, едва не скидывая с себя бомбер. Еще бы эта мерзкая сука не обвиняла мою маму в том, что отец не смог участвовать в моей жизни.

— Да как скажешь, просто ты уже взрослая женщина и должна понимать, что это непросто — поддерживать с ребенком отношения, когда он живет в другом городе и к тому же есть обиды у матери, через которые очень сложно пробиться. Было бы у вас больше живого общения, тогда возможно, но у судмедэксперта, сама знаешь, зарплата не позволяет каждый месяц кататься туда-сюда. Однако, отец старался в меру своих возможностей о тебе заботиться: и подарки на каждый день рождения и Новый год, и форму тебе к школе оплачивал, и так что-то отсылал, и алименты платил, и билеты, чтобы ты в Москву приехала, оплачивал…и…

— И что, я теперь квартиру должна отписать за то, что он выполнял свои обязанности? Ну, так пусть сам приедет и скажет мне это! К чему это все? — прерываю ее раздраженно, ибо начинаю в самом деле чувствовать себя обиженной, неблагодарной тварью, хоть и понимаю, что это не так.

— К тому, Арина, что надо человеком быть, а не прикрывать свой эгоизм детской обидой. Отец, к сожалению, не в том состоянии, чтобы куда-то ездить и о чем-то просить, да и не попросит он никогда. И ты это знаешь и пользуешься этим! Плевать тебе, что у него из-за тебя неудачно прошла операция, и он теперь мучается страшно, постоянно на обезболивающих, с катетером.

— Из-за меня?

— Ну, а из-за кого? У тебя ведь были возможности оплатить лечение в хорошей клинике, но ты даже не предложила.

— А вы разве попросили помощи? Нет, вы сразу же побежали оспаривать наследство бабушки, так что не надо мне про «человечность».

— Мы побежали, но не твой отец!

Я замолкаю, ибо мне нечего сказать. Возможно, я действительно могла бы больше уделить внимания тому, что он болеет, но я была так зла на его семейку, на то, что из-за него вынуждена контактировать с такими людьми, тратить кучу нервов и сил.

Все эти суды, скандалы, разборки выжали из меня последние соки, плюс еще и отношения с Вадиком трещали по швам из-за давления его матери. Я банально не вывозила и честно говоря, не представляла, как после всех прений в суде, позвоню отцу и спрошу, как он, нужна ли ему какая-то помощь.

Может, я и правда злопамятная, раз не могу пересилить в себе обиду и зловредное «ты сам свой выбор сделал, теперь живи с ним», но раньше мне никогда не было за это стыдно, а теперь чувствую, что, возможно, следовало проявить больше участия.

Папа… он ведь неплохой человек. Мямля, конечно, которого прогнула Галочка, но все же от меня не отказывался и действительно по мере возможностей включался в мою жизнь, другое дело, что возможностей этих было немного.

— Сейчас вам, что от меня надо? Раз, как Валерка утверждает, отец дал доверенность, то вперед — подавайте в суд, если у вас есть, что противопоставить завещанию бабушки, — не зная, что еще сказать, резюмирую устало. Как же надоели эти проблемы!

— В суд всегда успеется, Арина, и противопоставить тоже есть что, — многозначительно объявляет Галочка, — инвалидность твоего отца, например, но, как я уже сказала, мы, как-никак все-таки семья, и хочется по-людски решить вопрос. Мы понимаем, что ты в ремонт вложилась и за бабушкой ухаживала, но и ты нас пойми: папе и без того тяжело — то аритмия с одышкой, то все эти осложнения после неудачного удаления аденомы, а ты сама знаешь, там и недержание, и подтекания, и спазмы, а у Валеры девушка беременная. Как твоему отцу в таком состоянии находиться в двушке с младенцем и чужим человеком? Ему покой нужен, а разве это возможно при таком раскладе?

— А может, эту проблему будет решать ваш Валера? Снимет квартиру, например? — не без иронии замечает Тимур и, хотя я с ним полностью согласна, все же чувствую, как на меня опускается тяжеленная плита ответственности, обязательств, выбора, под гнетом которых все внутри цепенеет.

Галка меж тем огрызается, мол, без сопливых разберемся. У них с Тимуром завязывается словесный пинг-понг, который заканчивается тем, что Мингаров, настойчиво обхватив мачеху за плечи, любезно сопровождает к лифту.