66. Тяжело быть холодной, когда ты — огонь

— Арина, подумай хорошенько, — обращается она ко мне, видимо, поняв, что тратить время и силы на Тимура бесполезно. — Я понимаю, квартира в ЦАО — это мечта любого москвича, но какова эта мечта на вкус, когда твой тяжело-больной отец, которому нужен покой и комфорт, ютится в двушке еще с четырьмя людьми? В конце концов, ты ведь не остаешься без жилья. Если мирно разменяем, получишь не половину, а шестьдесят процентов, а это замечательная двушка. Да, за МКАДом, но что за ним что ли не Москва? Подумай, я тебя очень прошу!

Она что-то еще пытается сказать, но тут приезжает лифт и, Тимур отправляет ее вниз. Я же судорожно выдыхаю и, прикрыв глаза, прислоняюсь к стене. Господи, что за день?!

— Ты как, Зай? — спрашивает Мингаров, остановившись напротив меня. Неопределенно пожимаю плечами, чувствуя себя опустошенной. Умеет Галочка высосать всю кровь и энергию.

— Принеси сигареты, пожалуйста, на комоде в белой сумочке лежат, — все, на что меня хватает. Тимур явно не одобряет такую просьбу, но благоразумно ничего не говорит и просто идет выполнять. Возвращается через минуту с пачкой Чапмана и парой угг, которые я всегда надеваю, чтобы вынести мусор.

— Давай, а то ноги застудишь, — отдав сигареты, присаживается он на корточки, чтобы помочь переобуться. Молча, позволяю ему и закуриваю, отмечая не без иронии, что он снова у моих ног — странная тенденция, но размышлять о ней сейчас не хочется. По правде говоря, вообще ни о чем не хочется, но оно само лезет и лезет.

— О чем думаешь? — прерывает Тимур поток хаотичных мыслей в моей голове. Вновь пожимаю плечами, делая затяжку, и выдыхаю дым в другую от него сторону. Да и что сказать?

Что даже, если сделанная до бабушкиной смерти, инвалидность отца — блеф, Галочкин эмоциональный шантаж действует, и мне теперь не по себе при мысли, как отец будет жить в том дурдоме?

— Ты ведь не ведешься на ее развод? — читая в который раз мои мысли, заявляет Мингаров так, будто ситуация яйца выеденного не стоит, и меня это злит.

— На твой же повелась, почему бы и на этот не повестись? — отзываюсь с горькой усмешкой, сверля стену напротив сквозь соленую от дыма пелену.

Тимур тяжело вздыхает и явно собирается пуститься в душевный стриптиз, но на сегодня с меня довольно, поэтому прерываю, как только открывает рот.

— Не надо.

— Арин…

— Нет, Тимур, правда, я тебя очень прошу, — поморщившись, выставляю руку для большей убедительности. — Давай, не сегодня, я устала. И вообще… можешь, пожалуйста, уйти? Хочу побыть одна.

— И оставить тебя в таком состоянии? — спрашивает на полном серьезе, только вот мне смешно.

— Помнится, ты оставлял и не в таком, и ни разу не соизволил попроведовать, — зачем-то ехидничаю. Не то, чтобы жду объяснений и, уж тем более, извинений, просто бесит его показная забота или что это вдруг проснулось. Может, жалость, а может, еще какие чувства? Хрен этого Тимурку разберешь. Честно, надоело искать второе дно, подтексты, а верить… Как ему верить?

— Если бы дело было в воле, — усмехается он невесело и, забрав у меня сигарету, затягивается прежде, чем я успеваю возмутиться.

Откинувшись на стену, он выпускает кольца дыма в потолок — красиво так и явно не в первый раз, отчего у меня недоуменно приподнимается бровь. Мне казалось, он категорически против курения.

— Какая разница, все равно стою — дышу, — поясняет и, сделав еще две затяжки, возвращает сигарету обратно. Несколько долгих секунд он молчит, и я думаю, что пояснений не будет, но Тимур все-таки возвращается к поднятой теме:

— Я знаю, это не то, что ты хотела бы услышать, я и сам никогда не думал, что буду тем, о ком пишут где-нибудь в тредс с пометкой «гляньте, в какое дерьмо вляпалась», но… Да, я проебался по всем фронтам: и с тобой, и с Анж, и в целом. Сожалею ли? Да, сожалею, даже если кажется, будто нет. Но если я начну объяснять, почему так поступил, красивее и лучше в твоих глазах не стану.

— Тогда, может, и не надо, — язвлю с надеждой, но куда там.

— Ну, раз уж начали — давай закончим.

— Закончить было бы неплохо, — продолжаю в своем глумливом репертуаре, но Мингаров тут же его подхватывает.

— Да, «неплохо» было бы отлично, а то начали мы с тобой, откровенно говоря, пошло по моим меркам, и это задало тон. Я не считал, что то, что происходит между нами, чего-то стоит, что ты стоишь каких-то усилий, сложных, моральных дилемм, объяснений и обязательств, но меня настолько поглотила страсть к тебе, что я будто с головой под воду ушел, а когда вынырнул и осознал, что творю было уже не отмотать — такая вот правда. Та наша ночь… Я тогда понял, что у нас с тобой уже не просто секс, что ты гораздо больше того, что я на тебя навесил. Как с этим быть, я не знал, но хочешь верь — хочешь нет, в то утро я принял для себя решение, что так больше продолжаться не может и нужно поговорить с Анж, расставить точки над «ё»...

— Но, конечно же, ты не смог, — иронизирую, ничуть не проникнувшись. И вовсе не потому, что я вся такая белопальтовая и не понимаю, как так можно. Понимаю, прекрасно я его понимаю. К тридцати годам осознаешь, что эгоизм и самолюбие — главная движущая сила человека, но в том и фокус — мне они тоже не чужды. Что касается альтернатив — альтруизма и сотрудничества, к которым относится также любовь, — к ним приходят не сразу. Пришел ли он? И есть ли смысл искать ответ?

Как будто бы нет, но я все равно продолжаю слушать.

— А ты бы смогла вывалить правду, наплевав на то, что у далеко не чужого для тебя человека сотряс?

Резонно, конечно, но мне от этого не легче, ибо жалели-то не меня, поэтому просто хмыкаю и, обжигая пальцы, добиваю сигарету до самого фильтра, пока Тимур исповедуется:

— Я, конечно, мудила, но не конченный. Жестить, когда и без того чувствуешь себя говном? Нет, это не по мне, да и проблем с этой аварией навалилось столько, что не унести. Но да, ты права, кто хочет — находит возможности, кто нет — отговорки, — будто предвосхищая мои мысли, соглашается он. — И я бы приехал к тебе, много раз порывался, но изворачиваться и скрываться больше не смог бы, а сказать правду… Ну, назови меня ссыклом, но я боялся тебя потерять.

— И поэтому сказал, что не бросишь Анж? — никак не унимается во мне обида и скептиз.

— А что, у меня бы получилось удержать тебя, упав на колени? — подпитывает их Мингаров еще больше.

Кошусь на него и пытаюсь понять, шутка это или он правда признает, что настолько боится оказаться в уязвимом положении, что готов скорее сделать больно, чем открыться.

— Ну, ты попробуй и узнаешь, — предлагаю тоже абсолютно на полном серьезе, ибо никаких суррогатов и полумер больше не приемлю. Но он лишь хмыкает и, видимо, думает, что сможет откупиться новой откровенностью, что она сама за себя все скажет.

— Я хотел понять, есть у тебя ко мне хоть какие-то чувства.

Интересный, однако, способ. Но да, зато без напрягов и потерь для себя.

— И что? Понял?

— Да не особо.

— Ну, тогда лови подсказку, — доходит моя сучность до абсолюта. — Их нет, Тимур. Только самолюбие и похоть. И теперь, когда они удовлетворены, мне больше не интересно, так что зря ты тут распинался, хотя было забавно послушать.

Да, жестко и, возможно, жестоко, но так у нас с ним выглядит взаимность. Жаль, удовлетворения ноль. Смотрю, как он каменеет, и дура во мне начинает дрожать, готовая пойти на попятную. Но нет! Нет-нет-нет. Стиснув зубы, не глядя, стягиваю с плеч бомбер и всовываю Мингарову в руки.

— Спасибо за заботу, — произношу с усмешкой, получается почти легко, почти небрежно — роль доиграна блестяще, занавес.

Тимур перехватывает бомбер, но ничего не говорит и остановить не пытается. Застыв, стоит, не шелохнувшись, будто я не куртку ему вернула, а его откровенность играючи швырнула прямо в лицо, мол, на фиг мне твоя дешевка. А ведь он впервые сказал что-то настоящее, но я, как истинная сука, взяла и использовала это.

Впрочем, к черту! Заслужил!

Подхожу к двери с видом, будто все нормально, будто внутри ничего не рвется от желания обернуться, сказать, что мне не плевать, наоборот. Настолько не плевать, что себя не жалко, а его — да. Смотрит ведь вслед, насквозь меня этим взглядом своим прожигает, но ничего больше не говорит. И я знаю, что не скажет. Не пересилит свою гордость и самолюбие. Слишком молодой для этого, слишком травмированный и не слишком влюбленный. И наверное, это хорошо, правильно. Только вот мне так плохо, что хоть вой.

Захожу в квартиру, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Глаза тут же начинает щипать.

Прекрасно, достойный финал.

Зажмурившись, втягиваю тихонечко воздух, но он застревает где-то на середине и рвет грудь на ошметки.

За дверью раздается шорох, а потом слышу удаляющиеся шаги, и хочется броситься следом, но я держусь, продолжая стоять у двери, где по одну сторону моя гордость, а по другую — любовь. И кажется, ни одна не собирается спасать.

Не знаю, сколько так стою, за окном становиться темно, когда раздается стук в дверь. С колотящимся сердцем бросаюсь к глазку, но там какая-то девушка.

— Вы кто? — спрашиваю, не открывая.

— Здравствуйте, я — курьер, у меня для вас заказ, — тараторит она жизнерадостно.

Помявшись, открываю и вижу гигантскую, роскошную корзину с розово-красной, стильной композицией из кустовых роз, гортензий и гвоздичек. В мою прихожую тут же врывается чудесный, цветочный аромат, а в душе поднимается буря.

Сглатываю подступивший острый ком, но сдержаться все равно не получается, ибо после ухода курьера нахожу карточку с убийственно — лаконичным «прости».