68. Режим суки

Стоит войти в зал, как навстречу тут же выходит Женька. Судя по тому, как округляются ее глазищи, ожидала она увидеть кого угодно со мной, но точно не Мингарова.

Неудивительно, учитывая мой субботний спич.

Черт, я и забыла совсем, что для подруг вроде как поставила в этом спектакле точку! Похоже, вечером меня ждет допрос с пристрастием. Чудесно, просто чудесно!

Растягиваю губы в улыбку с максимально невозмутимым видом, мол, все нормально, совершенно обычный ужин, просто решила в свободное время сводить на экскурсию по красивой, взрослой жизни одного самоуверенного мальчика.

Женька мой покер-фейс считывает моментально и, многозначительно хмыкнув, лично провожает нас к столику, шепнув, что в реале мой божок еще горячее. Усмехнувшись, незаметно щипаю ее за бок, отчего она, хохотнув, чмокает меня в щеку и желает отлично провести время.

Пока усаживаемся в глубине зала, у панорамного окна с шикарным видом на исторический центр и золотистый закат, подходит официант. Тимур оглядывается и мысленно наверняка присвистывая. Что ж, есть отчего: оформление в духе «Алисы в стране чудес» со сказочной атмосферой: стеклянный купол, мебель в стиле викторианской эпохи, хрустальные люстры, камин с лепниной и цветы повсюду — говорят сами за себя.

— Твое любимое место? — спрашивает Мингаров, когда перед нами кладут меню.

— Нет, просто захотелось авторской кухни.

Он хмыкает. Похоже, уже понял, что ценник здесь будет не просто космический, а с последующим отказом карты от системы жизнеобеспечения.

Я раскрываю меню, небрежно пробегаю глазами по позициям и как бы между прочим интересуюсь:

— Сразу уточни, ты у нас сторонник современных веяний и счет будет пополам или…

— Или, — твердо заявляет он, прекрасно видя цены в меню.

Ла-а-адно, продолжаем вскрытие мужского эго без анестезии.

— Уверен, что мама с папой одобрят такие расходы?

Тимур уже улыбается вовсю. Его задевает, да, но и раззадоривает.

— Я работаю, Зай, — напоминает ласково.

Глаза в глаза и огонь по венам, потому что мы снова на своем привычном ринге: без перчаток, судей и четких правил, только его упрямство против моей обиды, его гордость против моего желания отыграться, вызов на вызов. Кто первым отведет взгляд, даст слабину, признается, что происходящее ему не по силам?

— Окей, — улыбаюсь приторно и вновь ласково пускаю шпильку. — Просто беспокоюсь. Я не привыкла сидеть, считать рядом с мужчиной.

— Не считай, — отрезает он, зеркаля улыбку.

Усмехаюсь, возвращая взгляд в меню.

Какой гордец! Ну, давай, посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Я заказываю авторский, дегустационный сет от шефа за семнадцать тысяч. Позже к нам подходит сомелье и после короткого разговора рекомендует вино, накидывающее к счету еще девятку. Приподняв бровь, жду возражений, но их нет. Тимур держится преувеличенно спокойно, расслабленно откидывается на спинку кресла и, отложив меню, безразлично кивает официанту, только желваки едва заметно напрягаются, выдавая, что ему все-таки не совсем комфортно.

— Все нормально? — спрашиваю ехидно.

Он поднимает на меня взгляд.

— А тебе?

Нет. Внутри вовсю беснуется влюбленная идиотка, заламывая руки и причитая: «Ну зачем ты так с нашим мальчиком? Он же просто старается не ударить перед тобой в грязь лицом, а потом месяц неизвестно, как жить будет.»

И сказать бы — а мне то что? Его проблемы. Но я не хочу для него проблем, мне просто хочется сбить с него спесь, погасить уверенность во взгляде и утолить, наконец, то ноющее, сосущее изнутри неудовлетворение, которому одного «прости» на листочке мало. Так мало, что я продолжаю этот жалкий спектакль, ковыряя самолюбие Мингарова вместо того, чтобы прямо спросить: «Ты способен любить?».

Официант разливает вино по бокалам. Я беру свой, пригубляю. Вкус сложный, глубокий, терпкий, наверняка прекрасный, если не пытаться одновременно утопить в нем напряжение и злость.

— Мне прекрасно, — возвращаясь к разговору, растягиваю губы в наигранной улыбке.

Тимур смотрит на меня долго без привычной насмешки.

— Ну, раз это делает тебя счастливой… — салютует он бокалом.

От его тона становится не по себе, ибо слишком смиренно-спокойный он.

— А тебя вдруг стало интересовать мое счастье? — парирую холодно. Тимур тяжело вздыхает, проводит большим пальцем по краю бокала и усмехается коротко, будто самому себе и какому-то только что сделанному выводу.

— Я понял, Зай… — начинает он, но узнать, что именно, не удается.

— Арина? — слышу позади смутно знакомый, мужской голос. Вскидываю голову и едва не давлюсь вином.

— Владимир?

Он подходит к нашему столику и смотрит на меня с искренним удивлением, быстро сменяющимся радостной улыбкой.

Ухоженный, безупречно одетый, с той спокойной уверенностью зрелого мужчины, которую невозможно сыграть, до нее нужно дорасти. Я тут же бросаю короткий взгляд на Тимура — тот весь подобрался: только что сидел расслабленно, почти лениво, а теперь в нем словно затянули невидимую пружину. Плечи напряглись, подбородок чуть опустился, взгляд исподлобья стал острее. Он медленно изучает Владимира с ног до головы, но Владимир этого либо не замечает, либо успешно делает вид, что не замечает. Впрочем, на Тимура он вообще не смотрит, все его внимание сосредоточено на мне.

— Какая встреча! Здравствуй! — тянет он ко мне руки.

— Здравствуй, — улыбаюсь, поднимаясь из-за стола, сразу же попадая в теплые объятия, краем глаза отмечая, как пальцы Тимура сильнее сжимают ножку бокала.

— А я, как раз, вернулся из командировки и собирался тебе позвонить, попытать все-таки шанс, а тут такая удача, прямо судьба, — продолжает Владимир фонтанировать восторгом, не выпуская меня из объятий. — Как насчет ужина завтра, например? Свободна?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю.

— Эй, мужик, ты не прихуел ли? — раздается пробирающий до озноба голос Тимура, и у меня все внутри падает с огромной высоты.

— Не понял? — хмурится Владимир, отпустив меня, наконец.

Тимур поднимается из-за стола злой, с нечитаемым выражением окаменевшего лица и обещанием в горящем взгляде: одно неверное слово или движение, и вся эта сказочная атмосфера с хрустальными люстрами станет декорацией кино в тарантиновском стиле. У меня мороз ползет по коже, и трясти всю начинает. Господи, только разборок не хватало!

— Че ты не понял? Что она тут не одна? — оттеснив меня в сторону, возвышается Мингаров над Владимиром. — Ну, давай выйдем, и я тебе доходчиво объясню.

Владимир, не ожидавший столь дикой реакции, немного теряется, отступая назад.

— Слышь, пацан, ты полегче давай.

— В смысле полегче? Ты будешь клеить мою женщину у меня на глазах, а я буду полегче? Ты че, дядь, уже в маразме? — бросает Тимур с такой дикой на грани бешенства усмешкой, что меня мгновенно накрывает паникой.

Оцепенев, я смотрю, как он по-пацански дерзко врывается в личное пространство Владимира, агрессивно прессуя своей мощью и силой, и не знаю, что сказать, и сделать.

Перевожу ошарашенный взгляд с одного на другого, лихорадочно соображая, как остановить надвигающуюся катастрофу. Владимир еще вместо того, чтобы замять конфликт, учитывая, что он, по факту, не прав, закусывает удила и заводит типичную шарманку:

— Парень, ты вообще понимаешь, с кем связываешься? Один звонок, и ты…

— Эй, какого черта? Прекратите! — не выдерживаю я, пытаясь вклиниться между ними, но Тимур, не позволяет приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— И я что? — ухмыльнувшись, подначивает он, мол, давай, спровоцируй дать тебе в бубен.

— Тимур, пожалуйста, — умоляю я, пытаясь вырваться из его хватки, но он будто не слышит, продолжая прожигать Владимира убийственным взглядом, на что тот выдает:

— Узнаешь. Хотя я тебя понимаю, но ты сам виноват, парень. Не отпускай свою женщину одну по барам, и тогда не придется наблюдать, как ее пытаются склеить.

Что? Я аж замираю на месте от такой в высшей степени охреневшей дичи.

— Ты бы будку с непрошенными советами завалил, а то будешь щас свои унитазные импланты по всему рестику собирать, — парирует Мингаров и весь подбирается, явно готовый исполнить угрозу.

— Тимур, не надо! — извернувшись чуть ли не с треском рубашки, вовремя разрываю их первобытный клинч, отталкивая Владимира, ибо он тоже, похоже, приготовился к мордобою, сжав кулаки.

— Послушал бы ты… — продолжает он подливать масла в огонь, но мои нервы не выдерживают.

— Да уйди уже! — рявкаю, заключая лицо Мингарова в дрожащие ладони. Он тут же пытается их скинуть, но я прилипаю всей собой к его напряженному, переполненному яростью и агрессией телу. Ощущение, будто пытаюсь удержать не человека, а зверя на цепи.

— Тимур, успокойся, пожалуйста, я тебя очень прошу, — заглядываю в его дикие, совершенно невменяемые глаза, готовая сейчас сделать, что угодно, лишь бы он не натворил дел.

Меня всю колотит, как припадочную. Я не знаю, как он собирается отреагировать, и что вообще дальше будет, но я не допущу драки. Костьми лягу, но не допущу.

К счастью, не приходится. К нам подлетает бледная, как смерть, Женька в сопровождении нескольких официантов и охраны. Пока она разруливает весь этот цирк, я стекаю обессиленным желе на стул, меня трясет от облегчения, стресса и накатившей мгновенно усталости.

Передо мной меж тем разворачивается целая спасательная операция под видом безупречного сервиса: официанты суетятся возле стола, расставляя блюда, подруга умасливающим тоном просит Тимура и Владимира пройти к своим столам, охрана страхует.

— Арина, извини, если испортил вечер! Не думал, все что настолько запущенно, — поправляя пиджак, бросает Владимир напоследок. Я ничего не отвечаю, ибо у меня нет сил. Да и что тут можно сказать, кроме как послать к черту с его «настолько запущено». Оно может, и запущено, но не относительно данного случая, да и после сексистских высказываний ему ли вообще рот открывать.

К счастью, Женька идет его провожать, правда, перед этим так зыркает на меня, что я стараюсь не думать, какой разнос ждет вскоре в чате. К гадалке не ходи, девочки препарируют меня быстрее и профессиональнее, чем лягушку на уроке биологии. Однако, сейчас это все неважно, меня волнует исключительно Тимур, который явно до сих пор на взводе.

— Сядь уже, пожалуйста, я тебя прошу, — тяжело сглотнув, выдыхаю и не в силах сдержать эмоции, раздраженно интересуюсь. — Ну? Доволен собой?

— Доволен ли я? — усаживаясь напротив, иронизирует и, небрежно закинув мини-бутерброд с морским ежом, не скрывая все еще клокочущей злости, бросает:

— Да, вполне. Или ты думала, я буду сидеть тут куколдом и наблюдать, как какой-то полупокер катит яйца к моей женщине?

Хмыкаю и несколько секунд немигающе слежу, как он развязно жует, словно это не гастрономический шедевр от шеф-повара топового уровня, а какое-то непонятное хрючево. Под идеально-ровной кожей ходуном ходят жевательные мышцы, а чуть припухшие губы блестят от соуса — красиво, мать его! Все в нем красиво. Беру бокал и опрокидываю в себя вино так, словно это не выдержанный напиток с тонким послевкусием, а лекарство от нервного срыва.

— Твоей женщине? — только и могу хмыкнуть. — С каких пор вдруг?

Тимур на мгновение перестает жевать, смотрит прямо и без привычного вызова, которым прикрывается, как бронежилетом, спокойно сообщает:

— С тех самых как проснулся первый раз с тобой и понял, что больше без тебя не могу, и не хочу.

У меня внутри все сжимается, слова попадают точно туда, где и без того болит. В горле встает ком — плотный, колючий. Я отвожу взгляд, допиваю оставшееся вино, хотя бокал уже почти пуст.

— Хочу курить, — отзываюсь хриплым шепотом и поднимаюсь из-за стола. Тимур явно собирается последовать за мной, но я жестом останавливаю. — Мне надо побыть наедине пару минут.

Я не смотрю на него, потому что, если сделаю это, останусь, а если останусь, не смогу сдержать чувств. Впрочем, я уже не могу, рвет всю на части. Не выдерживаю я больше ни этих игр, ни качелей, ни разговоров, ничего.

Спешу к гардеробу и по дороге вызываю такси. Меня трясет, как припадочную.

Только оказавшись на улице, понимаю, что творю черте что, но не готова я, оказывается, к его признаниям, слишком это для меня.

Да, я хотела, давила, устроила этот спектакль ради этого, но теперь думаю, а что с его признаниями делать? Ну, вот что?

Чувствую себя законченной идиоткой, истеричкой, а еще бесчувственной тварью. Мне так больно оттого, что оставляю его там одного, наедине с громадным счетом и нетронутой едой — хоть плачь. Что я, собственно, и делаю.