69. Диагноз: переломный момент со смещением приоритетов

Уже в такси звоню Женьке, чтобы закрыть счет самой, но она сообщает, что Тимур уже заплатил и ушел.

— Что вообще происходит, ты же сказала, что решила послать его?

Я всхлипываю и невесело усмехаюсь, глядя на смазанные огни за окном.

— Ну, вот так посылаю.

Женька молчит. Видимо, переваривает услышанное и в уме пересматривает всю мою историю болезни, окончательно приходя к выводу, что случай запущенный, а я захожусь в слезах уже без попыток сохранить лицо.

— Господи, мась, серьезно что ли так накрыло?

Я прижимаю пальцы к губам, но подбородок все равно дрожит.

— Как никогда до него, — признание вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. И, прозвучав вслух, становится окончательным, тем, что уже невозможно запихнуть поглубже и назвать влечением или затянувшимся помутнением рассудка.

— Ну, а чего тогда сбежала?

Хороший вопрос. Наверное, потому что боюсь. Боюсь, что потом будет еще больнее. Ведь у него все не так, как у меня. У него просто желание, а оно перегорит быстрее, чем вспыхнуло, и мне ничего не останется, как разгребать пепел. Собственно, поэтому вместо того, чтобы поговорить начистоту, я тоже ушла в манипуляции. Видимо, мы с ним два сапога пара: один другого дефектнее. Однако озвучить это — окончательно расписаться в своей глупости.

— Давай, я позже вам все с девочками расскажу, сейчас не могу, — прошу тихо, утирая слезы. Женька тяжело вздыхает, но не давит.

— Хорошо, но мне не нравится твое состояние. Может, нам приехать?

— Нет, не нужно, не настолько уж я с катушек съехала.

— Ну, я бы поспорила, но ладно…

Я лишь невесело усмехаюсь и, поблагодарив подругу, обещаю, что перезвоню. Убрав телефон, вновь смотрю в окно. Машина едва ползет в вечерней пробке, вокруг тянутся бесконечные ряды недовольных, усталых лиц, а в салоне негромко играет что-то с восточными мотивами. Я сначала не вслушиваюсь, но потом различаю слова:

«Пока стрелы летят в меня, я сдаюсь тебе без огня. И свидетель тому Луна — одинокая, одинокая, одинокая, будто я».

Ну, конечно, Вселенная, видимо, решает сегодня не ограничиваться одним ударом и добить меня контрольным. Слезы снова скользят по щекам, и я вновь отворачиваюсь к окну, хотя водителю наверняка глубоко плевать, в каком состоянии я сижу на заднем сиденье.

Пробка почти не движется, и времени подумать у меня оказывается мучительно много.

Я сама не знаю, чего хочу. Вроде бы надо закончить все. Отрезать, переболеть, забыть. Вернуться к своей привычной, понятной жизни, в которой никакой студентик не выворачивает меня наизнанку одним взглядом. Но… Это чертово «но». Оно стоит между мной и здравым смыслом, как бетонная стена.

Когда такси, наконец, останавливается у дома, я выбираюсь на улицу и поплотнее запахиваю пальто. Ветер промозглый, злой, лезет под воротник ледяными пальцами. Опускаю голову, торопясь к подъезду, но через несколько шагов замираю.

Под козырьком входной двери стоит Тимур. Бледный, неподвижный, ссутулившийся. Только сейчас замечаю, какой он измученный: под глазами залегли огромные тени, лицо осунулось и стало совсем худым.

У меня все обмирает, во рту мгновенно сохнет. Я и без того в таком раздрае, что держусь на одном упрямстве, а теперь еще невыносимо накрывает чувством вины за то, что бросила его там, унизила, обобрала. От этого так плохо и стыдно, что хочется спрятаться поскорее, исчезнуть.

— Ну что тебе еще надо? — бросаю резко. Я стараюсь изо всех сил казаться холодной, невозмутимой, но мысленно почти кричу: где твоя чертова гордость? Та самая, которую ты так долго не мог переступить, та, из-за которой причинил мне столько боли. Почему сейчас ее вдруг не осталось?

Тимур, молча, протягивает мне фирменный пакет из ресторана.

— Привез твой авторский сет, ты не поела, а он стоил хуеву тучу денег.

У меня от удивления вытягивается лицо. Честно, я бы застеснялась просить упаковать с собой еду из такого ресторана. Сделала бы вид, что мне не жалко, даже если бы отдала за него половину зарплаты, а он…

Похоже, у парня практичность на уровне. Как это уживается с непомерной гордостью, я понятия не имею, да и мне сейчас не до того, продержаться бы, выстоять.

— Ох, ну прости, совсем забыла, что ты у нас бедный студент, — продолжаю отчаянно держаться за свою маску суки. — Вернуть тебе деньги?

Тимур усмехается, будто я капризный ребенок. Но я вижу, как тяжело он сглатывает, как борется со своим самолюбием. И выиграв этот бой, ловит мой взгляд, а потом тихо, будто признавая поражение, спрашивает:

— Нравится меня гасить, Зай?

Глаза мгновенно обжигают слезы, а внутри все стягивает в ноющий, тугой узел.

Не нравится. Мне отвратительно видеть его таким. Отвратительно понимать, что причиняю ему намеренно боль, но я не знаю, как по-другому… Просто не знаю.

Не могу успокоиться, не могу отпустить, простить и забыть. Там внутри что-то требует спросить за свои чувства, заставить ощутить хотя бы часть того, через что прошла я, пока металась, думая, значу ли для него что-то. Мне мало, мне чертовски мало...

— Сколько еще планируешь так отыгрываться? — продолжает Мингаров, будто читая мои мысли.

— Пока не поймешь, что твой спортивный интерес тебе не по карману, — цежу, сглатывая подступивший к горлу ком.

Тимур, хмыкнув, прикусывает губу и отводит взгляд. Несколько секунд молчит, будто решается на что-то, после чего смотрит на меня и твердо произносит:

— Ты — не спортивный интерес.

— Неужели?

— Да, и мне жаль, что ты так думаешь.

— Ты сам виноват.

— Да, я виноват. Прости! Прости, что я — еблан и не сразу понял, что ты…

— Что это вдруг? Наказание рублем так действует? — перебиваю, все еще не в силах слушать его откровения. Больно. Невыносимо больно.

Меня трясет так, что приходится крепче стиснуть ручки пакета. Я и не думала, что все это настолько сильно меня ранило, а теперь едва держусь.

— Ты, правда, думаешь, что меня волнуют бабки?

— А нет?

Он усмехается невесело и вновь качает головой.

— Вообще похуй, Зай, тридцаткой больше, тридцаткой меньше… Если для тебя это показатель и тебе так проще усмирить свою гордость, ок. Можешь оставить меня с голым хуем, я тебе все отдам. У меня, правда, ни хрена и нет: тачка битая, сотик, ну шмот какой-то есть люксовый да восемьдесят косарей в месяц — вот и весь я, — разводит он с отчаянной, смиренной улыбкой руками, дрожа от промозглого ветра, а я смотрю на него, не веря собственным ушам.

— Ты совсем поехал?

— Совсем.

Он делает шаг ко мне, смотрит так, что ветер проникает уже не под пальто, а в душу. И начинает завывать там, будто раненая волчица, когда Мингаров заключает мое лицо в ладони.

Я замираю, как и все во мне. Пальцы у него ледяные, обжигают холодом. Сердце болезненно колотится, с размаху ударяясь о ребра. Я дрожу вся — от ветра, от слез, от этой близости и от того, что больше не понимаю, как и куда от него бежать.

Тимур смотрит мне в глаза, стирает нежно мои слезы и, наклонившись, шепчет едва слышно:

— Я с ума по тебе схожу. Не сплю, не ем, все время думаю о тебе. Ты везде. Только ты. Я никогда такого не чувствовал.

— Прекрати. Я не хочу это слушать, — качаю головой, пытаясь сопротивляться, но ладони по-прежнему держат мое лицо настойчиво и в то же время бережно, будто я не женщина, которую он привык доводить до белого каления, а что-то хрупкое, что-то, что он до смерти боится сломать.

— Хочешь, Зай, — шелестит, сцеловывая мои слезы, — иначе послала бы давно такого придурка.

Я всхлипываю, кусаю дрожащие губы, пытаясь сдержаться, но не могу, ничего больше не могу.

— Хватит! Хватит, дергать меня за ниточки! — отчаянно срываюсь.

— Я не дергаю тебя за ниточки.

— Нет? А что ты делаешь?

— Боюсь, — будто ударом под дых прилетает его ответ. Я застываю, смотрю во все глаза, а он, не отводя взгляда, продолжает. — Да, боюсь. Боюсь, что не интересен тебе буду такой, какой есть. Я ведь ни разу не дотягиваю. Нет во мне ни хрена: ни ума, ни фантазии, ни опыта и предложить нечего, — безжалостно срывает он доспех за доспехом вместе с кожей. — Знаю, что повел себя, как неуверенный мудила, что причинил тебе боль. Прости! Прости меня! Я просто… я не знаю, меня клинит. Ты ведь такая… — он отчаянно с сокрушенным смешком качает головой. — Видела вообще себя? У меня не было таких женщин и не должно было быть, по крайней мере, еще лет десять. Я не знаю, почему, за что, но я не был готов. Ни к твоей свободе, ни к твоему интересу, ни к переменам в своей жизни, ни к этим чувствам, ни к чему… Вот и нес всякую чушь, цеплял твое самолюбие, давил, манипулировал, потому что по-другому не знал, как с этим всем справиться. Как лучше, как правильней... Я налажал, знаю. Повел себя, как жалкий, ограниченный урод и мне стремно, пиздецки стремно, но я… я просто не умею… ни говорить о том, что внутри, ни собой быть, ни вообще что-то, кроме банальных вещей…

Мне хочется закрыть уши и в то же время обнять его, прижаться, уткнуться лицом в грудь и плакать навзрыд, пока не перестанет так безбожно ныть внутри, но вместо этого цепляюсь за последние обломки своей защиты:

— Думаешь, объяснения в духе «я ломаю, потому что не умею аккуратно» что-то меняют? Думаешь, я кинусь тебя спасать, учить?

— Нет, Зай, конечно, нет, но дай мне хотя бы один шанс…

— Шанс на что, Тимур? Какие у нас вообще могут быть шансы?

— Я не знаю, Ариш, не знаю! — срывается он в полнейшее бессилия. — Но я не могу без тебя. Я просто не могу. Все теряет смысл.

— Мне не нужны эти качели.

— Их не будет, я обещаю тебе. Я... хочу быть с тобой, хочу делать тебя счастливой. Только позволь мне. Пожалуйста, Зай! Зайчонок мой, прошу тебя! Ты ведь тоже это чувствуешь? Чувствуешь ведь? Скажи!

Я не могу. Стою перед ним и плачу, глядя на него такого отчаянного с лихорадочно-горящими глазами, впервые уязвимого, настоящего настолько, что душа в клочья.

Зря он переживал и боялся за себя такого: против его масок у меня были хоть какие-то приемы, а теперь… Теперь просто падаю, будто в бездну в поцелуй, когда Тимур, не дождавшись ответа, жадно набрасывается на мои губы. Отвечаю судорожно, почти отчаянно, прижимаясь всей собой к нему, врастая и чувствуя — там, где мне недоставало, теперь слишком много, льется через край горячо, неудержимо, фонтаном из открытой раны.

Вся моя злость, страх, тоска и любовь перемешиваются так, что я уже не могу отличить одно от другого. И пусть этот поцелуй ничего не исправит: не сотрет причиненную боль, не решит наших проблем и не даст гарантий, что дальше будет легко, но впервые между нами нет ни игры, ни вызова, ни победителя. Есть просто мы — такие, какие мы есть.