77. Когда не могут переплюнуть, пытаются оплевать

Студенты шушукаются, переглядываются, смешки то и дело вспыхивают в разных концах аудитории, затихая, стоит мне поднять голову.

Поначалу я пытаюсь убедить себя, что дело не во мне. Мало ли что у них произошло. Может, какая-нибудь новая университетская сплетня, видео, мем — что угодно, но потом до слуха доносится обрывок фразы:

— Офигеть, ну стрипушка дает.

— Ещё как, похоже, дает…

У меня внутри холодеет, на несколько секунд даже теряю мысль, замолкая посреди предложения и невидящим взглядом глядя в конспект. Буквы расплываются, сливаются в бессмысленные черные линии. Кто тут «стрипушка» догадаться в принципе не сложно.

Сглатываю тяжело, но продолжаю занятие, делая вид, что ничего не услышала. Задаю вопрос, вызываю одного из студентов отвечать, поправляю его, только собственный голос теперь доносится будто издалека.

Вскоре снова слышится смех. Я резко оборачиваюсь и ловлю долговязого, прыщавого Марченко за тем, как он показывает что-то в телефоне соседу. Заметив мой пристальный взгляд, оба тут же принимают серьезный вид, но я не собираюсь спускать на тормозах. Достало!

— Марченко, вы хотите на отработку отправиться?

Он поднимает на меня глаза. На губах играет наглая, почти вызывающая ухмылка.

— К вам домой? Или вы любите прямо тут принимать?

На мгновение повисает оглушительная тишина. Чувство, будто по голове шарахнули. А потом по аудитории проносится волна смешков, от которых внутри все обрывается и становится нечем дышать. Воздух застревает где-то на полпути, сдавливая легкие.

Недоуменно оглядываю студентов, пытаясь понять, что именно происходит. Кто-то смеется почти открыто, кто-то — прикрывает рот ладонью, некоторые смотрят в стол, явно чувствуя себя неловко, но ни один не выглядит удивленным. И тут мой взгляд сталкивается со взглядом Чернышовой.

Она привычно сидит в первом ряду и смотрит на меня с нескрываемым торжеством. В этот момент я отчетливо понимаю: она все знает. Но самый ужас в том, что знают все. И это явно не просто слух.

О, нет! Судя по тому, как активно залипают в телефонах, слито все: каждая переписка, каждая фотография, смайл — все мои чувства.

Перед глазами темнеет, в памяти вспыхивают наши с Тимуром сообщения: одно откровеннее другого. Все, что я писала, не задумываясь, все, что предназначалось только ему: наши намеки, флирт, признания, ссоры, примирения.

Мне кажется, еще немного, и я рухну прямо здесь, как подкошенная. Но нет, не дождутся говнюки!

Неимоверным, просто титаническим усилием воли заставляю себя остаться на ногах, выпрямляю спину и перевожу взгляд на этого долговязого придурка, и с ласковой издевкой произношу:

— Марченко, я советую вам почаще включать мозг, в конце концов, в вашем случае только на него и приходится полагаться.

Я обвожу его неприятную физиономию и неуклепистую фигуру красноречивым взглядом, и мерзкая ухмылочка мгновенно сползает с лица зарвавшегося придурка. Вновь раздаются смешки, а я в назидание добавляю:

— Отработка с допуском из деканата, Марченко, на выход. И если кто-то тоже хочет блеснуть остроумием, может сразу отправляться следом.

В аудитории становится тише. Я отворачиваюсь к доске прежде, чем кто-то успевает заметить, как дрожат мои пальцы.

Оставшуюся часть пары провожу исключительно на морально-волевых. Мне плохо. Тошнота сдавливает горло, во рту появляется кислый привкус желчи. Пот стекает между лопатками, хотя ладони ледяные. Меня попеременно бросает то в жар, то в холод.

Заученно объясняю материал, но почти не слышу себя. Все время кажется, что за спиной кто-то шепчется, смеется. Воображение услужливо рисует десятки экранов со скринами переписок, и я чувствую себя раздетой перед всей аудиторией. Хочется съежиться, прикрыться руками, сбежать, но я не позволяю себе даже опустить голову.

Когда занятие, кажущееся бесконечным, наконец, подходит к концу, даю домашнее задание, закрываю журнал и едва узнаю собственный голос, когда прощаюсь с группой. Студенты начинают выходить. Кто-то отвечает на прощание, кто-то демонстративно молчит, несколько парней снова посмеиваются, проходя мимо. Их взгляды скользят по мне липко, оценивающе, будто облизывают. Но мне уже все равно, ибо понимаю, глядя на демонстративно сидящую за партой Чернышову, придется поговорить начистоту.

Стоит двери закрыться за последним студентом, оставляя нас с Чернышовой наедине, Лика поднимается со своего места и обведя меня тем самым оценивающим взглядом, какой бывает только у соперниц, замирает напротив. В каждом ее движении, в каждом вздохе читается злорадство и торжество. Она не просто довольна, она упивается тем, что сделала, а мне хочется исчезнуть, но я напоминаю себе, что не сделала ничего такого, из-за чего должна сейчас виновато сгорбиться и позволить этой сучке пройтись по мне катком.

Да, Тимур изменил ей со мной, но, если бы я знала, что он не свободен, ничего бы не было. Как минимум, потому что уважаю себя. Чернышова таким похвастаться явно не может, ибо сливает свою боль не на причину, а на следствие. Впрочем, типичная реакция жалкой бабы, намертво вцепившейся в мужские портки. Странно, а мне казалось, зумеры проработанные, преисполненные идеологией любви к себе, но нет, ничего не меняется.

Вздохнув тяжело, смотрю на Лику с высоты своего роста и даю отмашку, мол, давай, детка, жги.

— Хочешь мне что-то сказать?

— Думаю, ректорат сделает это за меня. Мне вас просто жаль, — подчеркнуто-вежливо отзывается она с улыбкой, похожей на оскал.

Ой, господи ты боже мой, сколько пафоса! Прямо Реджина Джордж на минималках.

— Жаль? — уточняю просто потому, что не знаю, что еще тут сказать. Не думала, что она будет разыгрывать свою карту таким образом.

— Конечно, — продолжает она сиропить, — стать посмешищем на весь университет — это печально. Тиме-то все сойдет с рук, он еще красавчиком будет, трахнувшим преподшу, а вот вам уже не отмыться.

Что ж, по факту и по больному, но я не подаю виду, держу удар, только сильнее сжимая пальцы на краю стола.

— А ты за мою чистоту переживаешь или что?

— Я переживаю за чистоту своего учебного пространства, — чеканит она с таким апломбом, что заучка Гермиона Грейнджер курит в сторонке. — Знаете, Тимур мне все рассказал, когда просил прощения. И у меня только один вопрос — вам самой не стремно вешаться на студента, отчаянно предлагая себя? Где ваше достоинство? Или вы так пытаетесь запрыгнуть в последний вагон уходящей молодости?

— А твое где? Тебе вроде в вагон прыгать не надо, чтоб терпеть скотское отношение, лишь бы мужика удержать.

— Вы ничего не знаете о наших отношениях! У нас просто был сложный период, поэтому Тимур и повелся, а так он бы никогда…

— Ты себя этим утешаешь? — не могу не уколоть вновь. В груди нестерпимо жжет, ибо это «просил прощения» ощущается, как нож под ребрами, который медленно проворачивают. В целом, эти попытки воззвать к моей совести — нелепы.

Это насколько надо быть зашоренной дурой в свои двадцать, чтобы нести такую чушь! Нет, я все понимаю: тебе больно, тебя предал любимый человек, и хочется сатисфакции, но господи-боже, к чему этот спектакль передо мной?! Что она пытается и кому доказать? Себе, что Мингаров не такой, а просто я — змея, разлучница, — воспользовалась случаем?

— Мне не нужно себя утешать, это сделает Тимур сегодня ночью, — будто читая мои мысли, подтверждает она каждую. На мгновение я перестаю чувствовать собственное тело, смотрю в эти злобные, практически прозрачные глаза и диву даюсь.

— У тебя, смотрю, совсем гордости нет.

Лика вскидывает подбородок.

— Одна ошибка — не приговор.

— Одна? — я смеюсь, не в силах сдержать подступающее цунами злого веселья. — Прости, не хочу тебя расстраивать, но это было ни раз и ни два, и ни четыре только за одну ночь.

На лице Чернышовой что-то дергается. Ну, прости дорогуша, розовые очки всегда бьются стеклами внутрь.

— И вы этим кичитесь?

— Ну, ты же кичишься «утешениями», а мне почему нельзя? — парирую со снисходительной улыбкой, отчего бедняжка Анж надувается, как праведная мышь.

— Смешно вам?

— А ты думала, я плакать что ли буду? — бросаю издевательски. — Извини, дорогая, но ты немного просчиталась.

— Какая же вы мерзкая! — выплевывает она, выходя из себя, не получив, видимо, нужной ей реакции.

— Ну, главное, что Тимурка тебе дорог и люб, а остальное, я уверена, ты как-нибудь переживешь. Почаще только себя убеждай, что проблема в другой женщине, а не в парне, у которого перед тобой обязательства, и все будет прекрасно. Мочилово любовниц Мингарова станет твоим хобби.

— Такого не повторится! А вам надеюсь, влепят статью в трудовую и больше ни в одно нормальное место не возьмут! — поняв, что пытаться задеть меня — бесполезно, бросает она раздраженно и, резко схватив сумку, уходит, хлопнув дверью. Грохот раскатывается по пустой аудитории. Я сглатываю тяжело и несколько секунд стою неподвижно, продолжая смотреть туда, где только что была Чернышова, чувствуя, как моя броня начинает идти трещинами и осыпаться кусками на пол. Впрочем, я вся сыплюсь.

Меня трясет от перенапряжения, унижения и шока. Закусываю губу, чтобы не разреветься, стараюсь не дать истерики накрыть меня прямо здесь. Но будто произошедшего мало, телефон начинает вибрировать, уведомления всплывают одно за другим, и я, наконец, заставляю себя посмотреть на экран.

Рабочий чат пестрит десятком непрочитанных сообщений.

Дрожащими пальцами открываю его и сразу вижу скрины из студенческого чата с фрагментами нашей с Мингаровым переписки.

Значит, не ошиблась, слито действительно все, причем от его имени. Господи…

Это поражает настолько, что не могу вздохнуть. Перед глазами мутнеет и к горлу вновь подступает тошнота. Цепляюсь краем глаза за комментарии и чувствую, как с хрустом ломается то самое пресловутое достоинство.

«Какой позор, взрослая женщина и так себя ведет!».

«Это аморально и недопустимо!»

«Ужас, какая распущенность!»

«Ну, а что вы хотите, вы ее халатики видели?! В таком виде на охоту за мужиками выходят, а не преподавать!».

«Возмутительно, такие люди позорят профессию и подрывают репутацию университета! Как родителям после таких историй доверять вузу своих детей! Я считаю, это должно караться по всей строгости!».

«Комиссию по этике на нее!»

Ниже еще десятки сообщений: грязь, оскорбления, обвинения, возмущения. Кто-то рассуждает о профессиональной этике, кто-то — обсуждает разницу в возрасте. Несколько человек смакуют отдельные фразы из переписки, будто соревнуются, кто придумает шутку омерзительнее.

Меня выворачивает наизнанку не только метафорически, кое-как успеваю добежать до цветка и вытошнить все свое унижение, боль и шок.

Задыхаюсь, с ужасом представляя, что сейчас придется выйти из аудитории, встретиться с коллегами лицом к лицу, пройти по коридору позора, подобно голой Серсеи Ланистер. Меня начинает трясти еще сильнее. Снова рвет уже желчью.

Не знаю, сколько так сижу, пытаясь найти в себе силы получить закономерный итог своей беспечности. Но потихоньку-помаленьку начинаю себя настраивать на неминуемую кару. Собираю вещи, хотя пальцы практически не слушаются, потом заставляю себя подняться и на ватный ногах выйти из аудитории.

В коридоре полно людей. Стоит мне появиться, как несколько разговоров обрываются. Возможно, мне всего лишь кажется, но головы поворачиваются в мою сторону. Взгляды цепляются за лицо, за халат, за телефон в руке.

Все смотрят, все знают…

Мне кажется, будто с меня наживую содрали кожу, а теперь заставили идти через толпу.

— Ну, вы и выдали, Арина Николаевна, — произносит Степанида. А я даже не понимаю, с каким выражением она это говорит — с осуждением, любопытством или восхищением. В ушах стоит такой шум, что сложно разобрать собственные мысли. Я бы, наверное, не выдержала и грохнулась в обморок, настолько мой организм на пределе, но тут ко мне быстро подходит Эллочка. Берет под локоть и немного отводит в сторону.

— Ты как? Я думаю, тебе сейчас лучше поехать домой, мы найдем кем заменить твои пары, — шепчет она торопливо, а потом, сжав мою руку, добавляет ещё тише. — Послушай меня, ничего не признавай и по собственному не пиши. Переписки все эти, если они не предоставлены самим студентом, не имеют юридической силы, а со студентом можно договориться.

Смотрю на нее, пытаясь сосредоточиться на словах, потом киваю благодарная за поддержку. Судорожный всхлип царапает горло. Выдавив что-то, забираю свои вещи из ординаторской и, не переодеваясь, пулей лечу прочь. Накидываю пальто поверх халата и почти бегу. Каблуки громко стучат по полу, сердце колотится еще громче, меня начинает накрывать паникой, словно за мной кто-то гонится. В голове же набатом пульсирует лишь одна мысль — нужно поскорее добраться до машины. Убежать, спрятаться, исчезнуть. Однако на выходе с размаху врезаюсь в человека.

В нос бьет знакомый до дрожи запах, смешанный с каким-то амбре сигаретного дыма и чего-то затхлого, как после клуба. Мингаров выглядит заполошным. Небритый, всклоченный, с синяком на скуле, разбитой губой и в мятой одежде. Под воспаленными глазами залегли огромные тени. Он тяжело дышит, будто бежал сюда всю дорогу и смотрит так, что внутри все падает, разбиваясь на куски.

Слезы обжигают глаза. Сердце сжимается до рези, когда Тимур тянется ко мне и хрипло произносит:

— Зай, я все объяс…

— Пошел ты! — захлебнувшись чувствами, срывает меня окончательно с тормозов. Толкаю Мингарова в грудь. От неожиданности Тимур отступает на шаг. На его лице мелькает что-то такое, отчего мне становится еще больнее, но я не хочу разбираться. Не могу. Сил не осталось. Тошнит, трясёт, перед глазами темнеет.

Опозоренная, униженная, чувствую на себе со всех сторон жалящие, любопытные взгляды и несусь к машине.

Мингаров, конечно же, за мной.

— Ариш, подожди! — перехватывает он возле джипа. Его пальцы смыкаются на моем запястье, и меня будто током насквозь прошибает ужасом. Вырываюсь резко и затравленно оглядываюсь.

Неподалеку замерли несколько студентов. Смотрят. Конечно же, смотрят и уже даже снимают.

— Убери руки! Не подставляй меня еще больше! — рычу я и, торопливо распахнув дверь, сажусь в машину.

— Зай, пожалуйста, — просит Тимур, но все, о чем могу сейчас думать — это только о направленных на нас телефонах. Мингаров тоже замечает снимающих, недоуменно хмурится, но отступает, говорит что-то, но я уже не слышу. Захлопнув дверь прямо перед его носом, блокирую замки и завожу двигатель.

Мингаров смотрит на меня через стекло с отчаянной мольбой, но я выезжаю с парковки, не давая себе возможности передумать. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что стоило его выслушать, хотя бы договориться о встрече, но нервы сдают. Не могу сейчас, не после трех бессонных ночей, разборок с Чернышовой и уж точно не после публичного унижения.

Телефон продолжает разрываться от уведомлений. Я пытаюсь не смотреть, не травить себя ещё больше, но перед тем, как выключить звук, успеваю ухватить два сообщения.

Первое от Игоря Валерьевича:

Арина Николаевна, до меня дошли слухи! Это немыслимо, недопустимо! Готовьтесь к комиссии по этике!

Второе — с Госуслуг. Повестка в суд.

Несколько секунд я просто смотрю на экран, не понимая смысла слов, а потом, наконец, доходит.

Похоже Галочка с Валеркой дали ход делу. Значит, все-таки отец подписал доверенность.

Осознав еще и его предательство, во мне что-то с хрустом надламывается. Сворачиваю в какой-то двор, даже не замечая, где нахожусь. Торможу у обочины, глушу двигатель и еще несколько секунд сижу, намертво вцепившись в руль. В груди тесно, горло сдавливает удавкой, и ощущение, будто стены надвигаются на меня, раздавливая, как букашку.

Первый всхлип вырывается неожиданно, почти болезненно, за ним второй, а потом меня прорывает.

Сгибаюсь раздавленная, роняю лицо на руль и рыдаю так, словно из меня разом выходит все, что я удерживала последние трое суток: страх, злость, стыд, боль, беспомощность.

Плечи трясутся, воздуха не хватает, слезы текут неудержимым потоком. Впрочем, я и не пытаюсь удержать, нечем. Переломано всё, разбито в крошево. Пытаюсь вдохнуть, но вместо этого начинаю задыхаться ещё больше. В какой-то момент уже не понимаю, плачу я или вою. Телефон продолжает вспыхивать на соседнем сиденье.

Эллочка, Валерьевич, рабочий чат, девочки. Переворачиваю мобильный экраном вниз и рыдаю на грани помешательства, не понимая, как дальше быть, пока за окном по-прежнему сияет это невыносимо-ясное, издевательски-прекрасное утро вторника.